Книжный клуб Bite My Science Book Club сейчас читает «Хлопок одной ладонью» Николая Кукушкина, а на этой неделе наконец-то будет встреча с автором (30 июля, четверг, в 19:00 мск, приходите). Обычно я на этих встречах начинаю разговор с тирады по поводу того, что хотел сказать автор зачем я выбрала эту книгу для клуба. Но отнимать время на встрече у Николая не хочется, поэтому я воспользуюсь своей платформой и напишу, что так и не так с, вероятно, самой «западной» книгой на российском научпоп-рынке. Win-win! (и ещё сколько-то там win, so much winning, в общем)

«Хлопок одной ладонью» я выбрала за то, что это пока единственная известная1 мне научно-популярная книга на русском языке — я, разумеется, не претендую на всеобщий охват, тем более по части, скажем, исторического научпопа — с бесстрашно авторским взглядом на очень сложную историю, которую она рассказывает. Английское слово unapologetic иногда предлагают перевести как «беззастенчивый» — оно здесь подходит, хотя я его пишу, и кажется, что я так говорю, как будто это что-то плохое.

Напротив, я считаю, что это что-то необходимое. Любой хороший автор, берущийся за хоть сколько-нибудь сложную тему, выбирает в ней историю самостоятельно, и за этот выбор нужно отвечать и не нужно извиняться.

(Отсюда стилизованная карта улиц в качестве картинки к рассылке — как таковой истории там нет, её надо найти, кто-то должен выбрать маршрут, и тогда, возможно, получится что-то донести, изучая карту и местность, и неплохо провести время.)

Но это для русскоязычного научпопа история как будто практически неприличная, у нас книги и вообще любое повествование с выраженным авторским присутствием коллеги исторически не очень уважают (что порой очень уморительно расходится с их успехом у читателей, кхе-кхе, Ася Казанцева, кхе-кхе.) Во-первых, это что же, получается, что учёные — тоже люди? Да не, бред какой-то. Во-вторых, а кто вы, простите, такой/такая/такие, чтобы иметь авторский взгляд?

Если без сарказма, то я думаю, это просто такая особенность национальной научпоп-традиции, у нас любят объяснять, идеализируют научную корректность — погодите, не хватайтесь за вилы, я ещё вернусь сюда — и не любят, так сказать, «эдиториализировать», то есть делать явной скрытую авторскую оптику, которая неизменно присутствует в любом научно-популярном тексте.

(Нет, конечно, и карту можно просто пересказывать слева направо и сверху вниз, или там по алфавитному списку улиц, но эти, прямо скажем, не очень зажигательные подходы — это тоже выбор автора, так-то. Потому что на карте нет никакой «объективной» истории 🤷🏼‍♀️)

Это, на мой взгляд, любопытно сочетается с доминированием подхода «взял и написал» в научной журналистике, когда автору для материала вообще никто или почти никто не нужен, кроме самого себя. Возможно, дело в том, что пока всё ещё мало научно-популярных книг написаны научными журналистами, а не учёными? Об этом хочется подумать ещё.

Так вот, возвращаюсь к «Хлопку одной ладонью». Кукушкин довольно прямо пишет, что это за книга и откуда она взялась — в том числе из подготовки и преподавания довольно общего университетского курса. Это настолько же классическая история для таких книг, как и многолетняя репортёрская работа с какой-то темой, например: ты столько времени таращилась в карту, что постепенно сложила о ней — в ней? из неё? — историю.

При этом объект интереса автора — жизнь и как она получилась из неживого — это такая задача со звёздочкой с точки зрения сторителлинга. Там, с одной стороны, в прямом смысле целый мир материала, хоть сразу 30 томов закладывай, хоть сразу готовься отвечать на упрёки в поверхностности (какое неуклюжее слово, чёрт возьми).

С другой, есть очень мощный и соблазнительный для автора вектор истории в виде времени. Это не просто так, конечно, но (1) кучу «временных» книг уже понаписали гиганты, на чьих плечах мы стоим; (2) истории, которые не жёстко привязаны к хронологии, чаще оказываются более неожиданными и интересными. И всё же написать про жизнь книгу с такой «невременной» историей довольно трудно, особенно когда сам автор подчинён тому же вектору, а не какой-нибудь инопланетянин из фильма Arrival.

Кукушкин не совсем отказывается от хронологии, но всё же выбирает другой сильный потенциальный вектор для истории — как это мы дошли до жизни такой, в которой он пишет книжку, а вы читаете, то есть возникновение человеческого разума. Это, безусловно, антропоцентризм, ну и ладно — автор имеет право, особенно когда об этом пишет, видят читательские глазки, что покупают. Пишите скорей книги с другими векторами, пока языковые модели не сделали эту работу бессмысленной, чего.

Второй аспект, который заставил меня выбрать «Хлопок» для клуба, — отношения со сложностью материала. Собственно, более-менее организованная критика книги, которая мне известна, сосредоточена на «слабо прикрытом антропоцентризме» (да ладно вам, мне показалось, там всё, что надо, не прикрыто), той самой поверхностности и излишних упрощениях.

У меня в голове на этот счёт работает такая моделька. У любого научно-популярного сюжета есть некоторый уровень сложности для адресата, который можно определить по-разному (лишь бы не наобум, как я иногда в новостях N+1), но который обычно можно свести к объёму контекста/бэкграунда/предыстории/называйте как хотите, необходимого, чтобы этот сюжет понять.

Что значит «понять»? Опять же, в модельке в моей голове это означает то, насколько решения, которые адресат будет принимать по части этого сюжета, будут основаны на фактах; насколько уверенно он сможет потом воспроизвести сюжет (та самая игра в «испорченный телефон», да); и насколько сильно первый параметр снизится для тех, кому адресат этот сюжет перескажет.

Я настаиваю на такой своей формулировке2. Факты — это один из факторов принятия решений (в этом месте традиционно трепещут просветители), при этом их плотность в сюжете напрямую и отрицательно влияет на его «пересказательность», что, в свою очередь, влияет на принятие решений дальше.

Так вот, задача автора сюжета в работе со сложностью — во-первых, правильно понять, какие решения может принять адресат на основе этой новой для него информации. И, соответственно, тут же решить, какие аспекты сложности и факты критически важно сохранить в наименее повреждённом, то есть упрощённом, виде (или же где упрощать надо будет особенно осторожно). Сохранить неповреждёнными все факты и всю сложность при передаче информации нельзя по определению, поэтому надо поплакать и расставить приоритеты.

Во-вторых, автору надо оценить, какую долю общей сложности адресат может, так сказать, принять на себя, то есть просто «переварить» без каких-либо усилий со стороны автора. Вот, к примеру, авторы «Фабрики счастливых граждан», с которой мы начали книжный клуб, решили, что их читатели переварят довольно много сложности и как-нибудь сами разберутся, где классификация, а где таксономия.

Всю сложность в научно-популярном тексте взвалить на адресата не получится, потому что контексты автора и читателя3 такого текста обычно отличаются довольно радикально. Всю оставшуюся сложность автор должен будет как-то обработать самостоятельно — если, конечно, он хочет, чтобы его сюжет дочитали до конца, использовали для принятия каких-то решений и (критически вообще-то важно для любого, прости господи, сторителлера) передавали дальше. Отсюда и упрощение в научно-популярных текстах.

Эта модель, помимо прочего, ещё объясняет, что может происходить, когда текст кажется вам непонятным: какая-то сложность осталась необработанной, автор или недооценил её, или недоупростил. И наоборот, если текст кажется вам поверхностным, это, скорее всего, значит, что у вас больше контекста, чем думал автор.

Здесь «Хлопок одной ладонью» сделан довольно качественно. Во-первых, «пересказательный» потенциал конкретно этого сюжета для подавляющего большинства читателей явно намного, намного выше, чем его способность влиять на принятие решений. А значит, упрощение подчиняется этой логике, и всем, кого само её существование оскорбляет, я могу сказать только одно — сорян.

Живой и красочный язык, обилие сравнений, метафор, антропоморфизация некоторых элементов истории типа генов — это всё работа автора со сложностью. Я такую работу со сложностью практикую сама, поэтому я хорошо знаю, насколько это, прошу прощения за тавтологию, сложно.

Обрабатывать сложность можно по-разному, и это та часть мастерства, где очень многое зависит в том числе от вкуса и автора, и читателя. Но именно здесь, наряду с авторским взглядом, проявляется индивидуальность, за которую обычно любят отдельных авторов и за которую не надо извиняться. Повторю, хорошо упрощать гораздо сложнее, чем не упрощать.

И поэтому я не удивилась, когда обнаружила, что почти пятая часть всех авторских комментариев к тексту в сносках содержит слова «на самом деле». Там есть аж целый блок из четырёх подряд комментариев, которые начинаются с «на самом деле».

На самом деле (ха-ха-ха, видали, что я сделала?) всё это не отменяет необходимости детального фактчека, желательно с помощью отдельного человека, который этот подход автора и его готовность большую долю сложности принимать на себя обычно в гробу видал, откровенно говоря.

Фактчек мы ещё с Николаем обсудим, а я отмечу, что в этом вопросе я — как автор, само собой — по умолчанию довольно агрессивно отстаиваю позицию авторов. Когда рецензент использует слово «неточности» для части тем в книге (которых он намеренно не касается, да, мол, автор в них не специалист — ннну ладно), а потом дальше упоминает даже не неточности, а просто, по сути, неизбежные издержки авторского выбора (оправданные или нет, вопрос мнений), я говорю — то есть претензий по существу к фактчеку нет?

Я написала, почему выбрала эту книгу для клуба, теперь закончу свою тираду (представляете, сколько времени это заняло бы вживую, бррр) тем, чем она понравилась как читателю, не понравилась как читателю, и что я бы сделала иначе в своей истории (может быть, когда-нибудь…)

В одном из первых отзывов на книгу в чате клуба упоминалась радость узнавания, в том числе по части «ощущения живого как самого большого чуда». Узнавание — это в точку, да, я, например, совершенно согласна, что эволюция намного эпичнее любой версии разумного замысла (я нахожу немного оскорбительной и мелкой мысль, что всей этой бесконечной случайной красоте нужен какой-то там создатель).

Как читателю мне не хватило, во-первых, больше внимания ко взаимодействию тела (а не только органов чувств) и мозга в третьей части книги, которая начинается с доброй насмешки над теми, кто считал тело эдакой мобильной подставкой для головы. Возможно, это мог быть разговор о проприоцепции, ощущении тела и положения его частей, и как мозг обобщает эту информацию.

Во-вторых, я споткнулась вот на этом фрагменте во врезке «Кстати» в пятой главе:

Вот эти 2,5-3 млрд лет — ДВА С ПОЛОВИНОЙ МИЛЛИАРДА ЛЕТ —

МИЛЛИАРДА ЛЕТ —

МИЛЛИАРДА ЛЕТ —

МИЛЛИАРДА ЛЕТ —

да ещё и в скобочках, да ещё и во врезке «Кстати». Кстати, два с половиной — не, ладно, я не буду ещё раз так делать.

Скажем так, на фоне того, сколько восторга у автора вызывает сама жизнь, его энтузиазм по поводу абсолютно, совершенно непостижимых для человеческого сознания масштабов жизни в книге кажется довольно умеренным. Контраст довольно резкий!

Но тут мы уже влезли на территорию того, что я бы сделала иначе в своей книге. Помимо более обстоятельного разговора о масштабах, я бы ещё почти точно выбрала некую более… эээ… материнскую версию этой истории.

Я сама же писала, что предельно частный, N = 1 опыт контакта с жизнью как гиперобъектом, который имеется у каждой женщины, прошедшей через роды, почти невозможно выразить словами. Потому что как будто бы описание этого холистического, в общем, опыта в текстовом измерении разрушает какую-то его критически важную сложность.

Но это не значит, что не надо пытаться! И на эту мысль меня навел момент, которого в книге нет, несмотря на довольно пристальное внимание к языку, сознанию, разуму и их взаимоотношениям — и который при этом известен на практике матери и вообще любому взрослому, у которого был или есть близкий ребёнок в возрасте около 2-3 лет.

Дети сначала всегда говорят о себе, как и обо всех, только в третьем лице: мама кушает, Коля молодец, Полина Дмитриевна убежала. Часто ребёнок уже умеет вполне сознательно использовать повелительное наклонение («дай», «уходи»), иногда даже добирается до очень важного в детском лексиконе слова «мой», но это всё существует как бы независимо от первого и второго лица.

И только когда система «мозг-язык-сознание» достигает некоторого не очевидного посторонним уровня зрелости, возникает я, а потом и ты, и мы, и вы. По свидетельствам очевидцев, иногда я появляется мгновенно и внезапно, за один ужин.

А ещё дети существуют для матерей как такие континуумы, что ли. Мы вообще все так существуем, но, по-моему, о самом себе так взрослому и непросветлённому человеку постоянно думать трудно. А вот когда Полина Дмитриевна за завтраком говорит мне: «может быть, йогурт? мама, может быть, йогурт?», я смотрю на неё и вижу сразу и новорождённый кулёк, и всех Полин, которые были между кульком и вот этой мадемуазель с её конструктивными предложениями по поводу меню.

Возможно, подобная оптика дала бы возможность ещё подальше отойти от временного вектора истории (я не люблю хронологии). Но не исключено, что мне бы потребовалось ещё больше «на самом деле».

В общем, я тоже явно беззастенчивый автор.

Обсуждение книги «Хлопок одной ладонью» и встреча с Николаем Кукушкиным пройдёт 30 июля (четверг) в 19:00 мск. Если вы хотите присоединиться к нам, вступайте в клуб!

Проверочных работ у нас нет: если вы не читали книгу, вы можете участвовать в общей беседе, не высказывая мнение о книге, задавать вопросы и слушать других участников. (Остальные правила клуба можно прочитать здесь.)

До встречи 📚📚📚

Когда в прошлом (апрельском…) выпуске рассылки я жаловалась, что не могу писать, я ещё не представляла себе весь масштаб проблемы. В итоге ни в апреле, ни в мае я не сдвинула с места буквально ни одну задачу, где требовалось сложить какое-то значимое количество слов в предложения. Не сказать, чтобы я валяла дурака — это как будто просто несовместимо с работой и родительством в эмиграции — но писать не получалось. Вероятно, это был пока самый продолжительный кризис такого рода в моей жизни.

Закончился он почти так же внезапно, как и начался: я увидела в своём мониторинге сообщение о том, что Горный университет в Санкт-Петербурге скоро начнёт бурение своей сверхглубокой скважины, текст о которой я молниеносно продала в Science аж за год до этого. Выхода не было, надо было писать хоть как-нибудь, сейчас или никогда — хоть садиться за клавиатуру и лупить по клавишам, повторяя «работа-работа-работа» (так обычно изображает нашу с её отцом работу Полина Дмитриевна).

Текст в итоге вышел и даже попал в печатную версию журнала. Я не могу сказать, впрочем, что вылезла из этой своей писательской ямы, но, кажется, я хотя бы перестала её копать. То есть она не будет сверхглубокой — спасибо и на этом!

Примерно тогда же в апреле я прочитала в рассылке Сергея Хабарова об идеях пермакультуры, functional stacking, Document, Don’t Create и так далее. Как и Сергей, кажется, я и до этого момента много ходила кругами вокруг этих идей, но в тот момент с тихим внутренним щелчком сложился пазл насчёт этой рассылки, я ведь как раз (опять) переживала, что давно ничего не отправляла.

Применительно к рассылке эти связанные принципы означают, что я не должна создавать рассылку как отдельный продукт — она всегда должна быть как бы побочным продуктом другой моей деятельности, главным образом потому что пространство и ресурсы для любой деятельности, которая не касается Полины Дмитриевны, сжалось радикально. И вместо того, чтобы продолжать, так сказать, биться квадратным кубиком о круглое окошко ведёрка-сортера, мне нужно пересмотреть дизайн.

«Щелчок» сложившегося пазла на этот раз был как раз про дизайн: рассылка, в общем-то, с самого начала была побочным продуктом моей работы в научной журналистике (сначала я собирала события и ресурсы для студентов и организовывала мысли для занятий). Но потом вся моя привычная деятельность де факто рассыпалась, я писала об этом в прошлом выпуске, а я продолжала пытаться делать рассылку точно так же, как раньше. И до Полины Дмитриевны это даже более-менее1 получалось.

Теперь не получается и больше никогда не будет получаться, в этом можно быть уверенной, так что двойное замачивание по Сергею Хабарову нужно внедрять не случайно или из интереса, а архитектурно. Единственный плюс неспособности писать — время на прокрастинацию размышления, и я как раз размышляю.

Тем более что в другой рассылке — чукча не писатель, но вполне себе читатель — я наткнулась на ещё одно крайне близкое мне соображение о том, какой должна быть эта архитектура. Брайан Клаас, размышляя о том, как ИИ может усилить «когнитивное неравенство», проводит следующую параллель: если в спортзале кто-то начнёт рассказывать вам, что вы напрасно пыхтите со штангой, потому что погрузчиком справиться с таким весом легче, а пять километров на машине можно осилить гораздо быстрее, чем ногами, вы покрутите пальцем у виска. Так вот, отдавать некоторые интеллектуальные задачи ИИ-инструментам примерно настолько же здраво, и по тем же причинам, пишет он.

Далее в тексте обнаружилась мысль, которой мне как раз, по ощущениям, и не хватало для новой архитектуры: а что если outputs, продукты, которые я произвожу (и в том числе эта рассылка) — не цель, а «всего лишь экономически полезный побочный продукт включения мозга»? Моя профессия (профессии? занятия?) подходит для этого идеально: по сути, даже на теперешней основной работе мне платят преимущественно чтобы я хорошенько подумала и только уже во вторую очередь за тексты, стратегии и так далее.

Что если так и ставить глобальную рабочую цель — регулярно хорошенько думать, как я регулярно занимаюсь разнообразным спортом? Как тогда будут выглядеть повседневная «деятельность» и рассылка?

Надеюсь скоро узнать.

Вы уже поняли, что, пока я не могла писать, я не только много страдала думала, но и кое-что читала, в том числе со своим научно-популярным книжным клубом. И сейчас мы читаем «Хлопок одной ладонью» Николая Кукушкина — а в конце июля ещё и встретимся с ним онлайн, чтобы обсудить приключения авторов научпопа на англоязычном рынке, лучшие книги о разуме и сознании и многое другое.

Скорей в клуб и за скидками на книги

Всем лета, до встречи 🕶️

Что получилось хорошо. Недавно я впервые успешно использовала тактику самопрезентации, которую частично упоминала в этом выпуске рассылки — описала всю свою работу одним предложением как «Я помогаю людям разобраться в историях о науке, которые им рассказывают политики». Первый блин вышел комом, во многом потому что я попыталась сделать это на вечеринке, где было довольно шумно, и собеседники банально не расслышали толком, а я тут же стушевалась (это была первая вечеринка после появления в моей жизни Полины Дмитриевны, я растеряла все и без того небогатые социальные навыки).

В этот раз меня слышали и внимательно слушали все собравшиеся — была моя очередь представиться на нетворкинге ассоциации Women at Work in France, где я второй год выступаю ментором в соответствующей программе. Я, не теряя темпа, тут же пояснила, что это значит, что высшая математика или славянская филология мне не очень интересны, а вот вакцинация, пилотируемая космонавтика или изменение климата — очень, потому что на эти темы часто высказываются политики, которые хотят от граждан денег или голосов на выборах.

Дальше я успешно представила все свои 25 профессий Маши Филипенко как разные способы помогать разобраться в этих историях:

• Автор, редактор, подкастер, продюсер — сама разбираюсь для своих аудиторий,

• Копирайтер, медиатренер, стратегический коммуникатор — помогаю учёным лучше рассказывать эти истории,

• Преподаватель научной журналистики и коммуникации, разработчик курсов, переводчик учебных книжек — учу других разбираться, чтобы было больше «разбирателей»,

• Организатор беспорядков сообществ — помогаю другим «разбирателям» развиваться и не падать духом.

Это оказалось понятно собравшимся, а у меня появилась логика рассказа, который пошел намного бодрее. Более того, в такой логике мне самой стало понятнее, что именно произошло с переездом во Францию: большинство привычных способов делать то, что мне нравится, либо недоступны вовсе, либо требуют дополнительных и нетривиальных усилий.

Я пишу об этом, в том числе чтобы зафиксировать приятный в своей эффективности и стройности коммуникационный момент, потому что дальше речь пойдёт о менее приятных вещах.

Что могло бы быть и лучше. Немного странно как будто писать об этом в рассылке, но я сейчас переживаю период, когда писать совсем не получается. Михаил Калашников очень верно написал в недавнем выпуске Moments: часто, когда дело касается письма, люди не пишут, потому что вкуса у них достаточно, чтобы отличить хорошее от посредственного, а хорошо писать не получается.

И вот я смотрю на то, что сейчас получается писать у меня, и мне, ну, неприятно читать это как свой текст. Я написала половину черновика для одной задачи, и мне до сих пор стыдно сообщит редактору, что каменный цветок не просто не выходит, а не выходит каким-то особенно выдающимся, впечатляющим образом. Вторая задача простаивает, потому что увидеть, что получится у меня вместо нормального текста там, у меня не хватает духа.

То ли это какой-то настырный психологический блок, то ли я плохо себя чувствую из-за усталости, и это тело просто физически не может доставить сознание туда, куда оно должно попасть, чтобы текст не был таким грустным. Я пока не знаю, что с этим делать, и тоже пишу, чтобы зафиксировать. Тактика, которая помогала преодолеть нечто подобное раньше, — писать вопреки всему, чтобы как бы слить из трубопровода в голове ржавую воду и дождаться чистой. Пока «повернуть кран» сил не хватает, посмотрим, что будет дальше.

Что происходит. Книжный клуб под флагом этой рассылки прочитал «Фабрику счастливых граждан» и, сделав крутой поворот в естественные науки, принялся за «Удивительное зарождение Земли» Ферриса Джабра (ёлки-палки, каждый раз, когда я пишу это по-русски, я вспоминаю, что фамилия его на самом деле, скорее, Джейбор, и гадаю, стоит ли рассказывать ему, как с ней поступили на русском — наверное, нет?).

Вся информация о клубе, пока у меня не доходят руки до странички на моём сайте, здесь, там же можно заполнить форму, чтобы вступить в него. Приходите читать научно-популярные книги на русском языке 📚

Вот такой получился антракт — к следующему выпуску я надеюсь как-то вылезти из своей авторской ямы (или хотя бы перестать её копать, как водится) и написать и сюда тоже что-то более содержательное.

Всем весны, до встречи 🌱

Ноооо *драматическая пауза* зато каким-то чудом хватило в англоязычной, которую я перезапустила в этом году как проект чтения одной книги (зато какой) про научную журналистику. В феврале я как раз осилила введение и, так сказать, теоретическую рамку для этого своего приключения. Подписывайтесь там, если хотите читать мои размышления про научную журналистику ещё и на английском.

А в этом письме я вернусь к ракурсу, который выбрала для этой рассылки на 2026 год, — истории о науке, которые рассказывают политики, и как их понимать. Я расскажу вам историю, которая занимает меня уже довольно давно, а последние события просто ещё сильнее обострили мой к ней интерес.

Когда деревья были большими, а я была моложе и чаще вступала в дискуссии с отрицателями изменения климата, мне часто приходилось отвечать на одни и те же аргументы, например, про «ребрендинг». Мол, сначала было глобальное потепление, потом оно не взлетело, случилась так называемая «пауза» — которой на самом деле толком и не было, как мы понимаем десять лет спустя, — и пришлось придумать изменение климата. (Мониторинг соцсетей подсказывает, что этот аргумент живее всех живых и сейчас.)

Проще всего в ответ на это было острить про то, что, наверное, большие шишки в 1988 году волшебным образом предвидели необходимость этого «ребрендинга» и для простоты сразу назвали новую организацию Межправительственной группой экспертов по изменению климата. Ну, чтоб два раза не вставать и потом визитки заново не печатать.

МГЭИК, она же IPCC, она же, скажем, GIEC для французов, — вероятно, один из самых известных научных брендов современности, где-то рядом с Нобелевским комитетом. Со ссылок на доклады МГЭИК начинаются все или почти все споры о тех или иных аспектах проблемы изменения климата, это «золотой стандарт» агрегирования научных данных, самое близкое, что в климатологии есть к медицинским клиническим рекомендациям. В целом часто выходит так: говорим «климатическая наука», подразумеваем МГЭИК.

Во всём этом есть нюанс: МГЭИК — не научная организация.

Интересно, что показания на этот счёт несколько расходятся даже у самой группы: французская версия сайта утверждает, что GIEC — «научный орган», по-русски МГЭИК тоже «является научным органом», а вот по-английски IPCC просто is an organization of governments, читай, та самая межправительственная организация, согласно названию. Не знаю, есть ли у этого какая-то особая подоплёка, кроме трудностей перевода.

При этом, конечно, верны оба утверждения: доклады МГЭИК — это «золотой стандарт» науки и всеобщее научное достояние, а сама МГЭИК — политическая организация, созданная, чтобы добавить этим великолепным научным докладам политического же веса.

Вот как это устроено, если коротко. Доклады МГЭИК пишут и рецензируют тысячи учёных со всего мира, это колоссальный объём неоплачиваемой работы, фактически волонтёрства с их стороны. Чтобы вы понимали, мне недавно потребовались только списки литературы из только одного из трёх томов последнего оценочного доклада МГЭИК — так вот, только списки того, на что ссылаются авторы этого тома, мелким шрифтом в две колонки на страницу, занимают почти 500 страниц.

Естественно, эти «кирпичи» за пределами научного сообщества мало кто читает, и совершенно точно наивно ждать, что их будут читать политики. Для политиков и всех остальных придумали резюме для лиц, принимающих решения (SPM), и вот это уже радикально иная вещь. Черновики SPM готовят авторы докладов, но потом их буквально слово за словом редактируют и консенсусом утверждают делегации стран-участниц на сессиях МГЭИК. Именно этот процесс обеспечивает политический вес документа: страны фактически подписываются под SPM и, по идее, соглашаются с тем, что там написано. По идее, с каждой из стран-участниц МГЭИК можно потом за это спрашивать, дома и на международной арене.

Я однажды была на такой сессии: это было очень похоже на переговоры ООН по поводу документов типа Парижского соглашения, полуночные заседания, много текста в скобках — так обозначают то, что ещё не согласовали. Разве что поблизости всегда находятся руководители именно команд учёных, работавших над разными частями самого доклада, которые могут сказать, корректна та или иная обсуждаемая формулировка или, например, как лучше оформить какие-то выводы (там, где я была, буквально всю сессию шла битва за одну маленькую табличку, которая в итоге, к моей вящей радости, выжила).

В теоретическом научкоме МГЭИК неспроста называют «пограничной» организацией (boundary organization) на стыке науки и политики. В её основе довольно радикальная во все времена, и в 1988 году, и сейчас, договорённость двух очень разных по своим повадкам сторон. Учёные обобщают научную информацию некоторым специальным образом (например, не давая прямых политических рекомендаций), а политики на основе этой информации принимают консенсусный документ, который становится научным фундаментом остальной политики в области изменения климата.

Эта новаторская договорённость неплохо работала долго по политическим меркам, точно пару десятилетий — до тех пор, пока некоторые страны (например, Саудовская Аравия) не сообразили, что раз это политический процесс, движимый консенсусом, его можно «взломать» точно так же, как другие такие процессы. Тут начались разного рода сложности на сессиях, которые как раз стали всё больше напоминать чисто политические переговоры.

Ну а потом президентом США во второй раз стал Дональд Трамп, который в начале этого года решил, что, пожалуй, хватит иметь возможность повлиять на то, что написано в SPM как политических декларациях. Порешали и достаточно, дальше решать будут без них!

Само собой, Трамп думает об этом не так, но пока его жест значит именно это. У МГЭИК хватает проблем, но никакая одна страна, даже эта, всё-таки не имеет в ней решающего веса, тем более когда все уверены, что следующий более вменяемый арендатор Белого дома мигом всё откатит (ну а если такого арендатора не будет, то у всех у нас будут проблемы гораздо большие, чем кризис МГЭИК.)

И всё же определённый неприятный символизм для группы в этом жесте, конечно, есть. Даже те страны, которые откровенно эксплуатировали устройство МГЭИК в своих интересах, всё-таки соглашались смирно сидеть за шахматной доской. А тут происходит как будто та самая хрестоматийная партия с голубем.

Казалось бы, ну и пусть этот голубь тогда летит куда хочет? Но всё-таки свой невероятный символический капитал МГЭИК получила в том числе за счёт поголовного в ней участия. Кроме того, дома у себя голубь тоже активно пытается разрушить научную инфраструктуру, чтобы эти треклятые учёные поменьше напоминали ему о реальности проблемы. Это, учитывая вес американских организаций в глобальной науке, уже чревато проблемами на уровне самих докладов МГЭИК, а не SPM.

Добавьте к этому сложности у новой «пограничной» научно-политической организации, по химическим веществам и отходам — её кое-как создали в 2025 году, но на первой же встрече не смогли даже просто официально начать эту самую встречу, приняв повестку — и кажется, что радикальная договорённость о том, как учёные могут продуктивно работать вместе с политиками, стала, к сожалению, слишком радикальной для мира в 2026 году.

А жаль, как раз сейчас такая совместная работа была бы полезна как никогда.

Что происходит/Что я натворила. Я прилежно обновила свой читательский билет и спасаюсь от требовательного тоддлера, то есть, простите, работаю в Национальной библиотеке Франции — не скрою, в основном ради вайбов и чтобы не платить за (ужасно дорогую) книгу для англоязычной рассылки. Но мой проект самопровозглашённой резиденции тоже потихоньку продвигается, в одном из следующих выпусков запланирована пара слов об этом. Ещё я наконец-то кое-что запитчила сама и вяло надеюсь всё-таки написать это в ближайшие пару месяцев.

Меню 📚🎧 Читаю книги по теме клуба, в том числе Wellness Нейтана Хилла — на французском, потому что из районной библиотеки — и книгу для следующего цикла, о которой пока ничего не скажу. Слушаю старые сезоны The World As You’ll Know It про климат и про ИИ, а также французские детские песенки по кругу по паре часов в день. Между прочим, в одной из них крокодилы отправляются на войну со слонами, а в другой блоха разозлилась, что проиграла в карты вши, и совершила её преднамеренное убийство (без шуток, именно этот термин в песне). Грандиозно!

До встречи в рассылке — надеюсь, более скорой.

Мы будем читать и обсуждать научно-популярные книги на русском языке, начиная, как водится, со следующей недели. Признаюсь честно, я буду в каком-то смысле строить этот самолёт прямо в полёте, и мне страшно, но, уверена, получится по крайней мере интересно.

Запишусь в клуб сейчас, чего тянуть

Я окончательно уверилась в том, что миру нужен ещё один книжный клуб, когда ведущие подкаста Hard Fork и их гость, психолог Джонатан Хайдт, принялись шутить, что сейчас уже никто не читает книги, все читают ИИ-пересказы, и, соответственно, ведущие прочитают пересказ его новой книги, а Хайдт — пересказ грядущей книги одного из них про ИИ.

Мне такое будущее решительно не симпатично. Книга — это, конечно, не сумма десятков тысяч знаков с пробелами, которую может «переварить» и резюмировать языковая модель. Каждый текст несёт отпечаток личности его автора, который машина не может распознать, разве что только имитировать. И каждое прочтение текста попутно неизбежно обогащается личностью читателя, каковой у машины тоже нет.

К примеру, сейчас я читаю книгу Simplicity Parenting, автор которой явственно проступает через текст как эдакий всесезонный Санта-Клаус, добрый, мягкий и уютный (но забирающий игрушки у детей для их же блага, это одна из тактик упрощения). У него очень своеобразный язык и стиль, которые призваны, как я понимаю, прежде всего успокоить и расслабить его ключевую целевую аудиторию, замученных капитализмом американских родителей. ИИ-пересказ этой книги, конечно, даст представление о том, что автор советует сделать, чтобы упростить жизнь ребёнка и родителей. Но без этих сотен страниц его «поглаживаний» и поощрения (да, очень по-родительски покровительственного), что ли, вряд ли у кого-то найдётся решимость это делать.

Поэтому я предлагаю не отдавать и чтение тоже на откуп консервным банкам. Если вы любите читать книги про науку в широком смысле и, как я, ловите себя на мысли о том, как кое-что из них хочется с кем-то обсудить, приходите в клуб.

Недавно я сразу в нескольких местах (в том числе у Александра Амзина) видела похожие подсчёты, мол, даже если всю жизнь читать упорно и непреклонно в среднем по книге в месяц, за оставшееся время получится успеть прочесть какое-то конечное и не то чтобы огромное количество книг (несколько сотен).

Тем не менее, мы не будем никуда спешить, в том числе и потому что мне, например, найти время на чтение в безумной карусели работы и родительства тоддлера удаётся с большим скрипом. Правдами и неправдами читая книги хотя бы по полчаса в день, я начитала в 2026 году примерно 20 с половиной часов. По моим прикидкам, для клуба этого хватит.

Как это всё устроено? Примерно раз в полтора месяца мы будем браться за книгу — сначала их буду предлагать я, а потом доберёмся и до ваших предложений — и неспешно читать её. В конце каждого цикла будет онлайн-встреча, куда я буду стараться приводить всяческих интересных гостей (а то и авторов книг), плюс по ходу дела можно будет участвовать в дискуссиях в чате. Kлуб для участников будет бесплатным (книжки надо будет покупать или добывать в библиотеках; тут я тоже попробую организовать что-нибудь полезное вроде промокодов).

Substack ведёт себя крайне странно, когда надо предложить читателям рассылки подписаться на что-нибудь ещё на базе этой рассылки. Поэтому если вы хотите вступить в книжный клуб, нажмите на кнопку ниже, и простейшая гугл-форма сохранит вашу почту, на которую вы совсем скоро получите все явки и пароли.

В книжный клуб!

Если вы ещё не бросили это письмо и не убежали срочно что-нибудь почитать, то у меня есть для вас интересный текст (не книжка!) «на десерт».

Что (не) я натворила. Сегодня в этой рубрике ещё один отличный текст Ильи Ферапонтова для Scientific American, где я чуток поучаствовала в «докручивании» питча — Space Archaeologists May Have Found a Long-Lost Soviet Lander on the Moon. Питчи, над которыми работаю я, пока не «приземлились», да и ресурса у меня, прямо скажем, негусто (вон, полчаса на чтение превращаются в целый квест). Но хорошие тексты, сделанные русскоязычными научными журналистами для международных медиа, множатся. Так и надо.

До встречи — и всё-таки приходите в книжный клуб 📚📚📚

Когда я недавно писала, что, движимая FOMO и профессиональной тревожностью, из всех своих насущных задач готова поручить ИИ обсчёт выкроек для колпаков, в этом, конечно, была довольно большая доля шутки. (Хотя, если вы видите мой фейсбук или линкедин, вы, вероятно, знаете, что в конце прошлого года я вполне себе сшила для дочери рождественскую пижаму).

И я, надо признаться, была этой шуткой весьма довольна, пока до меня не дошло, что, выдавая мне расчёты и предлагая нарисовать выкройку, ChatGPT, строго говоря, не делает никаких расчётов, потому что считать он не умеет, он умеет только имитировать счёт.

Как я понимаю, вообще любая математика, даже самая простая, будь то колпаки, календарные расчёты или, скажем, удвоение рецепта, языковым моделям неподвластна. Потому что они в принципе могут только выдавать текст, основанный на предположениях модели о том, какой ответ на этот вопрос был бы статистически наиболее вероятным, и не более того.

Они пишут, что дважды два равно четыре, не потому что перемножили два и два, а потому что это следует из массива источников, на котором их обучали. Никакого расчёта, подобного даже ячейке в Экселе, никаких математических операций — опять же, как я понимаю — при этом не происходит.

То есть проблема тут не в том, что у ИИ нет вкусовых рецепторов, чтобы «солить по вкусу», или ног, чтобы увлекаться хайкингом, как ИИ-сотрудники в эпичнейшем подкасте Shell Game. «ИИ-стажёр» в том виде, в котором он доступен сейчас, не может даже просто в нужный момент достать калькулятор, на самом деле. Проблема с сочетанием разных типов когнитивных задач и переключением между ними настолько серьёзна.

Это печальное запоздалое осознание насчёт колпаков несколько подорвало мой боевой дух на тему ИИ: я решила, что, выходит, сама интуитивно не до конца понимаю, какие классы задач действительно подходят для языковых моделей, а какие — не совсем. То есть, конечно, понятно, что генераторы текста лучше всего генерируют текст, но ни сочинять рассылку, ни шитпостить в соцсетях за меня, ни тем более писать черновики материалов я им не доверю, это заранее исключено. Что тогда?

Задача, связанная, в общем-то, с генерацией текста, но не попадающая под это исключение, — выколачивание из ИИ работающего программного кода, оно же вайб-кодинг — встречается у меня недостаточно часто, чтобы считать это полноценным пользовательским кейсом. Кое-что я так и правда сделала, но поскольку программировать без ИИ я могу практически только hello world, трудно сказать, насколько он реально полезен в моей работе.

Видимо, это всё же какие-то варианты поиска информации: от простейшего поиска по ключевым словам, пока туда не проникла (насколько нам известно1) реклама, до более сложных операций поиска — например, по вычленению из массива текстов действующих лиц и составлению таблички с их аффилиациями и другой нужной мне информацией (это я недавно делала в NotebookLM).

Но тут есть подвох: как только в задачу поиска информации примешивается хоть какой-то малюсенький анализ, я напрягаюсь — никакого «анализатора» у языковой модели, естественно, тоже нет. Если использовать тот же пример выше, то части «другой нужной мне информации» о действующих лицах в документах ожидаемо не было. И нет её в виде тех самых ключевых слов, нигде в интернете прямо не написано «Имярек перестал пить коньяк по утрам».

И если я прошу ИИ найти эту информацию где-то ещё, а не в тексте, который я дала, то я не могу, как показывает моя практика, не то что исключить галлюцинации — даже рассчитывать на то, что модель, подключенная к интернету, сможет найти там информацию, которая там есть. (ChatGPT на голубом глазу2 уверял меня, что у швейной машины, за которой я просидела не один час и инструкций к которой в сети навалом, в два раза больше видов стежков, чем на самом деле.)

Так что поиски работы для стажёра всё ещё продолжаются. Ради интереса я послушала, что делает с помощью ИИ соавтор подкаста NYT про ИИ Hard Fork, который ходил в дружественный подкаст The Wirecutter Show. Поразили меня две вещи: во-первых, он даёт ИИ сортировать свою личную почту и писать черновики ответов (80% писем в моей личной почте не требуют ответа, в обмен на это давать доступ ко всей почте?… но, может быть, мы оба неуловимые Джо в этом плане). Во-вторых, свою книгу про ИИ он пишет, очень активно используя ИИ (тот же NotebookLM для работы с источниками, по-моему). Тут я опять возвращаюсь к своему напряжению насчёт анализа.

Но ещё он сказал, что теперь в основном разговаривает со своим компьютером, используя SuperWhisper, а не набирает текст на клавиатуре. И вот это я бы попробовала, главным образом потому что я так и не научилась толком слепой печати, хаха. Диктовка, наряду с сырым черновым переводом на известные мне языки (который я могу достаточно тщательно отредактировать), — два класса частых задач, которые я собираюсь потестировать всерьёз в этом году, чтобы понять, насколько ИИ-инструменты в этом действительно экономят время.

Что я натворила. С места в карьер в 2026 году я отправила редакторам большой питч, над которым размышляла несколько месяцев, и питч поменьше, который родился спонтанно. Бодрый старт! Надеюсь, мне ещё случится написать о них в этой рассылке. Ещё я прилежно допиливаю некоторые штуки, образовательные и не только, которые хотела бы запустить в этом году.

Одна из таких штук — образовательная онлайн-игра для журналистов, которую я скоро буду тестировать в рамках своей серии вебинаров для Европейской федерации научных журналистов (EFSJ). Если хотите поучаствовать в тесте (на английском языке) 29 января, регистрируйтесь здесь. Чем больше регистраций, тем больше стимул допилить игру до вменяемого состояния, ура!

Помимо всей этой, в общем-то, тщеты, я сделала действительно важную вещь, а именно ковёр для своего тоддлера:

У меня на этом всё — а вы пока всё-таки расскажите, что вы делаете с помощью ИИ. Подойдут любые прикладные задачи, но особенно, конечно, интересно, удалось ли вам приспособить эти инструменты для работы.

До встречи 🤖

Стоило мне в предыдущем выпуске, где Александра Борисова рассуждала о ценностях научного журналиста, упомянуть свои гипотетические давние профессиональные комментарии, как алгоритмы фейсбука услужливо подкинули именно такой, двенадцатилетней давности:

разбирала вышедший из-под контроля evernote и нашла такое вот. январь 2013 года.

“по грубым подсчетам, я занимаюсь разнообразной журналистикой приблизительно 13 лет. рецепт грубых подсчетов: не считать award-winning сочинения “почему я люблю родной край” во втором классе, считать первую заметку для школьной газеты, кажется, классе в шестом (даже то немногое, что я о ней помню, затягивает меня в пучину смущения. пуще, чем детские фотографии в спортивных штанах с лампасами, честно)

я и журналистика - это целый мир в мире, от удостоверения дежурного редактора газеты, позволяющего не спать после отбоя в МКЛ, до аккредитации в ООН. от “биржевых новостей” на детском компьютерном фестивале до биржевых новостей. от печатания поддельных денег для телерасследования до звонков в космический центр имени Джонсона в Хьюстоне, штат Техас, из троллейбуса в Химках и кофе с советником президента в ЮАР.

это хроническая боязнь чистого листа, синдром самозванца, круглосуточная борьба с внутренним редактором. это мама, которая сомневалась, что у меня получится, и три других профессии, которые постоянно напоминают о себе. натурально, каждый раз, когда я вижу обзор фондового рынка, план рекламной кампании или плохой перевод с английского, в моей голове поднимается табличка “А ТОЧНО ЖУРНАЛИСТИКА? ТОЧНО? А МОЖЕТ, ВСЕ-ТАКИ НЕТ?”.

зачем же эта мышь ест этот кактус, спрашивается?”

Интересно, что ответа на финальный вопрос — зачем — нет ни в посте, ни, видимо, в исходной заметке в Evernote. И ещё интересно, что в конце 2025-го года табличка в голове, если на то пошло, всё ещё регулярно поднимается, но написано на ней диаметрально противоположное —

А ТОЧНО НЕ ЖУРНАЛИСТИКА?

ТОЧНО?

А МОЖЕТ, ВСЁ-ТАКИ ДА?

В наступающем году будет шесть лет, плюс-минус, как я не занимаюсь журналистикой фулл-тайм. Сначала я ушла в институциональные коммуникации в Сколтех, а потом в стратегический научком в сфере изменения климата. Жизнь моя с 2020 года изменилась кардинально, вплоть до страны проживания; места работы и мои занятия там как будто неплохо подходили как для меня самой, так и для этих времён.

Но журналистика всё время оставалась рядом: за это время у меня вышли больше десятка значимых материалов, включая эпизод подкаста для Би-би-си, фичер про Волгу в Tech Review и хроники российской науки во время войны в Science. (И, разумеется, мой собственный подкаст «Шум в ушах», куда же без него, это тоже вполне журналистика.)

С появлением Полины Дмитриевны места рядом с основной работой и прочими делами, вроде вечной борьбы с энтропией дома, осталось исчезающе мало. В августе, когда малышу был уже год, я успешно запитчила Science очень интересный материал — и тут же бесславно упёрлась в тупик в сборе фактуры. Раньше я могла бы, потратив на это пару суббот, пробить эту стену, но после августа 2024 года я, страшно сказать, ещё ни разу толком не работала на выходных. Может быть, пару раз ответила на письма, и ещё было одно онлайн-мероприятие, куда меня пригласили выступить, и всё.

Преподавать журналистику я тоже, считай, перестала; вместо того, чтобы учить студентов питчить тексты, я учу тоддлера надевать носки не на одну и ту же ногу.

Наверное, неудивительно, что я всё это время не могла придумать какой-то более-менее цельный и стройный формат для этой рассылки — мне самой было решительно непонятно, какое я теперь имею отношение к научной журналистике, которая продолжает спасать мир. И вместе с тем тексты, которые здесь вопреки всему вышли, — как бы о науке и журналистике, а как бы и нет — меня очень порадовали. Это были такие поиск и пересборка себя через письмо, в смысле writing.

Поэтому я решила, что в наступающем году буду меньше переживать о цельном и стройном формате (времени на переживания катастрофически жалко!) и больше рассказывать здесь истории о науке и журналистике, которые меня занимают.

И некоторый ракурс, кстати, у них в итоге образовался сам, параллельно страданиям о формате рассылки. Потому что в одном из, кажется, двух или трёх вебинаров, которые я всё-таки провела в этом году (лол, да, так выглядит «считай, перестала преподавать», самой смешно), у меня был такой слайд:

В некотором роде это всё тот же поиск ответа на вопрос о том, зачем же эта мышь ест этот кактус. Кое-что действительно остаётся неизменным!

Странная идея для 2026-го года. В последний момент, уже практически перед выходом этого выпуска рассылки, я прочитала в другой рассылке, It’s Good to Be Here, как её автор назначила сама себя artist in residence местного парка и что из этого вышло. В рассылке есть такой очень смешной фрагмент:

When I was doing my unofficial artist’s residency in Washington Park, people would stop to chat and look at my sketches. Sometimes they’d ask if I was drawing for a class, or if I came to this spot often to draw. I’d say, “Yeah, I’m this year’s artist in residence for the whole park.”

People would say, “Oh wow, I didn’t know they had an artist in residence.”

and I’d say, “Oh, they don’t know they have one either. I appointed myself.”

Меня, разумеется, совершенно очаровала идея самозахвата неофициальной резиденции в каком-нибудь очень интересном месте. Которую к тому же не нужно выигрывать! (Тем более что моя journalism residence в 2024 году в Австрии, которую я уже получила, исчезла из планов почти сразу после положительного теста на беременность.)

Короче говоря, в 2026 году я самопровозглашаюсь science journalist in residence в национальной библиотеке Франции. Не имею ни малейшего понятия и не буду гуглить, есть ли у них на самом деле резиденции для журналистов. Но это поможет мне вернуть в жизнь обнадёживающее чувство действующего читательского билета и библиотечный день.

А в качестве проекта для этой годовой резиденции я сделаю для рассылки материал о том, чем классические библиотеки могут быть полезны для научных журналистов *поправляет монокль*.

Что я натворила. Сегодня в этой рубрике, несколько поперёк её правил, текст, который написала не я, — но я помогла автору, Илье Ферапонтову, его запитчить. Это новость Russia Quietly Changed Its Space Station Plans. Here’s What That Means в Scientific American.

Это была помощь с «последней милей», в общем-то, я только оценила потенциал истории, отредактировала уже готовый питч и правильно познакомила автора с редактором. Получилось, как по мне, отлично! Илью с почином, а к теме питчинга, в том числе в международные СМИ, мы ещё вернёмся, потому что я и тут кое-что задумала.

На этом у меня всё — если ваши новогодние каникулы только начинаются, желаю вам провести их так, как хочется, и восстановить свои ресурсы. Сама я, съев, кажется, годовую норму быстрых углеводов в виде «рождественских полен» (и одно приготовив), возвращаюсь к работе уже 5 января.

До встречи в следующем году 🤶🏻

Читая научную статью о необходимости глобальных этических стандартов для работы с «органами-на-чипе» — это такие устройства на стыке живого и неживого, которые, возможно, смогут заменить в исследованиях лабораторных животных — я наткнулась в ней на такой пассаж (перевод мой):

Это [согласие донора в отношении органоидов из нейронов] включает в себя вопрос о том, требует ли информированное согласие обсуждения феноменов, которые невозможны, но тем не менее могут восприниматься некоторыми как реальные — например, того, что органоид будет обладать воспоминаниями или иными остатками личности донора.

Перевожу на язык масс-медиа: товарищи учёные, человек, от которого вообще-то зависит, получите ли вы разрешение использовать конкретные клетки, может бояться — или надеяться! — что его любимая бабушка внезапно очнётся после смертельного инсульта в этом вашем мозге-на-чипе, в чёрном ящике без органов чувств, но с сознанием. И вам надо бы это с ним обсудить, а не просто отмахнуться.

Меня восхитило одновременно:

(1) насколько это осмысленная рекомендация, ведь логика информированного согласия определяется именно вводными того, кого информируют и кто должен согласиться, мало ли что там сами учёные считают возможным или невозможным —

(2) это ж какой длинный путь мы прошли со времен Генриетты Лакс и её потомков, которым долго ничего не говорили о судьбе её клеток, даже когда из них сделали бизнес —

(3) и насколько подобный подход не сочетается с классической «популяризацией», когда такое просто списывается со счетов как мракобесие.

А ещё я поймала себя на мысли о том, что 15 лет назад в новостях науки РИА Новости мне этот подход показался бы весьма бредовым. И если бы уцелели какие-то мои комментарии на этот счёт, не факт, что мне не было бы за них стыдно сейчас, ой не факт.

Этот сюжет идеально ложится в наше с Александрой обсуждение того, как примерно за такой же срок эволюционировали её профессиональные взгляды. После картинки — слово Саше, а я только неизбежно встреваю с комментариями курсивом.

Недавно я написала для издания The Blueprint фичер о мужской контрацепции – почему общий искусственный интеллект прогнозируют уже в ближайшие годы, а воз с «пилюлей для мужчин» и ныне там. В этом тексте у меня были в качестве экспертов уролог, историк и политолог. Аналогичным образом устроен и материал про арбидол и прочие противовирусные: вместе с инфекционистом и эпидемиологом там социальный антрополог (и вообще я хотела еще экономиста, но пойди найди).

Именно с обсуждения этих текстов началась история с этим гостевым выпуском рассылки для Ольги. Они выглядят так, как мой текст на эту тему никогда и ни за что не мог бы выглядеть 15 лет назад, потому что за это время мои профессиональные взгляды изменились в большинстве своём на прямо противоположные.

И речь, конечно, не о том, что вместо научной журналистики я начала заниматься псевдонаучной.

Какой была научная журналистика в России 15 лет назад, в 2010 году? Например, был такой «Клуб научных журналистов», который существовал онлайн, а иногда и офлайн. Многие его участники не просто писали о науке: у них были как минимум кандидатские степени. Иные и сами выросли в «золотой век» популярной науки в СССР, но даже те, кто родился уже в 1980-х, жили тоской о временах, когда деревья, то есть тиражи «Науки и жизни», были большими. Титанами, на плечах которых мы тогда стояли, были люди вроде Сергея Капицы и Виталия Гинзбурга.

Я вошла в эту тусовку как родная – дочь двух космических инженеров, аспирантка-химик, атеистка, конечно. Нас объединяли общие ценности, полагаю, главные из которых – «борьба с мракобесием» и «просвещение».

Иногда получалось даже неплохо. В начале двухтысячных тогдашний спикер Госдумы Борис Грызлов решил выдать своему другу Виктору Петрику триллионы бюджетных рублей на оснащение страны фильтрами для очистки воды. Научные журналисты вместе с учёными, которые тогда ещё не очень боялись государства, вывели эти псевдонаучные разработки — ха-ха — на чистую воду. Так получился «петрикгейт», и это была славная охота.

Правда, иногда получалось чуть хуже. В Газете.Ru, где я тогда работала, мы вели рубрику «Мракобесие», которая была, скажем так, эклектичной. Туда попадало (и попадает сейчас, когда ей уже давно занимаются совсем другие люди), например:

• необоснованные научно, но заслуживающие внимания страхи науки – вроде боязни черных дыр на адронном коллайдере;

• «разоблачения» лженаучных фильмов на ТВ, вроде истории о свирепой плесени или инопланетянах, подделавших Луну;

• гомеопатия, иглоукалывание и астрология (конечно!)

• материалы о Шнобелевской премии

• новости о спорных научных статьях про вред или пользу прививок или масок

• а также многие материалы, связанные с религией.

Посмотрите на этот список и скажите, полезно ли создавать у читателей такой frame (так называют в социологии рамку, паттерн) – что это всё одного поля ягоды. Религия, астрология, дискуссии внутри науки о качестве опубликованных статей, научный юмор и страхи, которые могут быть и лично у этих читателей (в конце концов, где они и где коллайдер) — этому всему место в рубрике «мракобесие»?

Были ли научные журналисты настолько социально однородны, что среди них, например, не было хотя бы социологов, которые могли бы заподозрить, что здесь что-то не так? Нет, конечно, но вижу я это только «задним числом». Явно были и верующие, но они сидели тихо, как сидел тихо мой первый муж, ныне доктор химических наук и профессор Вышки, когда мы с друзьями разглагольствовали о том, что вера и занятия наукой несовместимы (пишу это, и мне до сих пор стыдно, даже сейчас).

Но профессиональная среда научных журналистов в то время, как мне сейчас кажется, явно руководствовалась только знаменитым тезисом ещё одной живой (тогда) легенды, Андрея Зализняка, о том, что истина существует, и целью науки является её поиск. Это так, и, возможно, учёные могут позволить себе на этом и остановиться, но журналисты точно не могут. Потому что журналистика — это про читателя, а читатель — это человек, который живет в социуме, а не сферический конь в вакууме.

Я не могу сказать, что я куда-то резко прыгнула из той научной журналистики — этот самый социум, в котором живут читатели, пробирался в мою профессиональную жизнь понемногу.

Моей первой командировкой как научной журналистки оказался ЦЕРН, и оттуда я, помимо материалов, привезла два открытия. Во-первых, некоторые научные организации рассказывают о себе и о науке, отчитываясь перед обществом, — это институциональная научная коммуникация, в 2010 году в России вещь максимально заморская и экзотическая. Во-вторых, существуют глубоко и всю жизнь верующие физики, они этого не стесняются, и работать на коллайдере и использовать Стандартную модель им это не мешает.

После этого с группой друзей и коллег мы решили завести институциональную научную коммуникацию и в России (к сожалению, не последнюю роль в этом решении сыграло растущее давление на СМИ, которое делало перспективы независимой научной журналистики всё более туманными). Всё это было практикой, часто, так сказать, из подручного материала и палок, мы учились вести этот самолёт, собирая его прямо в полёте. Учиться научной коммуникации в России тогда было негде, первую программу мы же и создавали.

Тем не менее, съездив на международную школу в Эриче, я села читать, чтобы заполнить критические пробелы в теории научкома. Я читала об ответственности науки перед обществом, построении доверия как цели, роли научного коммуникатора как внутреннего «популяризатора» научной этики, об отличиях научкома от корпоративного пиара (это в ситуации, напомню, где в научных институтах на всё про всё часто была одна запыхавшаяся энтузиастка-научная сотрудница).

Ещё исследователи научной коммуникации много говорили и писали о недостаточности одной только модели дефицита, когда вы представляете аудиторию как пустые сосуды, которые вам нужно наполнить информацией, и объясняете любое их нерациональное поведение недостатком этой самой информации. Сейчас мы кааак разоблачим свирепую плесень со страниц прессы, кааак объясним, что гомеопатия просто не может работать, тут-то покупатели сахарных шариков сразу и опомнятся.

Это шло уже прямо вразрез с идеями «борьбы с мракобесием» и «просвещения», которые даже ближе к концу 2010-х оставались довольно сильны. Вот, например, статья «Троицкого варианта» об учёных, которые публично говорят о своей вере; автор пересказывает опыт троих безымянных учёных и резюмирует: «Получается, что учёные — тоже люди (!!!!!! — ОД) с их слабостями, страхами, необходимостью психологической помощи». И пишет дальше:

Мне кажется, что верующие учёные, в том числе те, что описаны выше, в чем-то «подставляют» науку своим миропониманием и своими высказываниями, несмотря на то, что являются великолепными учёными и прекрасными людьми.

Под этой статьёй больше сотни комментариев, и многие отмечают её, прямо скажем, поверхностный характер. Но закрепить так, чтобы он отображался на всех страницах комментариев сверху, редакция решила комментарий Александра Панчина. Панчин приводит словарное определение слова «вера» и пишет, что «никогда не мог понять»: если можно верить в Бога, то почему нельзя верить в то, что ДНК состоит из тройной спирали, а маленькие духи искажают её в приборах, видимо, пряча третью цепочку.

В общем, расчёт на то, что покупатели сахарных шариков — то есть, простите, герои статьи, учёные мирового уровня (я знаю всех троих), и верующие читатели ТрВ сразу опомнятся, как увидят этот непобедимый логический контраргумент про маленьких духов, за то десятилетие никуда не делся.

Я, между тем, продолжала читать матчасть, в том числе Бруно Латура и Донну Харауэй, которые оказались для меня самыми важными людьми в моём понимании науки. Только после смерти Латура я прочла, что он был исповедующим последовательным католиком, да и Харауэй как-то обратилась к нему «как католичка к католику».

Ещё я написала некоторое количество статей, научных и популярных, о науке и обществе: о фигуре эксперта в России во время эпидемии, о причинах смычки эзотерики и феминизма, о роли статуса научной звезды в общественном восприятии науки, например.

А параллельно российское государство, разобравшись с журналистикой, принялось поддерживать и научную коммуникацию тоже (и вскоре после начала войны оно, как я писала в этой рассылке, и там поддержало примерно всех — ОД). И идеологическая борьба с борьбой с мракобесием, если можно так сказать, несколько отступила на второй план.

Недавно я читала книгу Наоми Орескес Why Trust Science? (кстати, теперь на этой книге у меня есть её автограф, спасибо большое итальянской национальной конференции научных коммуникаторов, где мы с ней и встретились). Большой кусок там посвящен науке и ценностям, человеческим ценностям учёных – в этой тематике она, в том числе, пытается нащупать причины доверять науке.

Она замечает, что учёные традиционно бравируют собственной «ценностной нейтральностью», как бы нет у них ценностей, кроме как науку делать. И, мол, что хорошо делать свою работу — само по себе ценность, а всё остальное мы дома оставляем, кому какая разница, что там есть или нет, к работе это не имеет отношения.

Но позвольте, замечает Наоми, будем ли мы доверять встреченному на улице человеку, который говорит, что у него нет ценностей? Не будем, конечно. А как мы можем ожидать от среднего человека, что он будет доверять бесценностному учёному? Вот он и не доверяет. (Видела бы она комментарий Александра Панчина про словарь Брокгауза и Ефрона, тоже бы опомнилась — ОД)

Орескес полагает, что нужно признать и не стесняться того, что у каждого у нас есть ценности и они влияют на нашу работу тем или иным образом. А сбалансированной науку делает то, что она — коллективное предприятие, где консенсус достигается тем, что один и тот же факт или тезис проверяют, подтверждают и подвергают сомнению люди с очень разными ценностями. И если они толпой в итоге согласятся, что изменение климата существует, и его разгоняет деятельность человека, то этому можно доверять.

Именно поэтому, напоминает Наоми, нехорошо, когда науку в начале ХХ века делали только пожилые белые мужчины – у них есть слепые пятна в восприятии, и они могут соглашаться с теорией ограниченной энергии у женщин, у которых высшее образование якобы скукоживает яичники и матку.

А также нехорошо, когда науку в начале XXI века в США делают одни либералы, добавляет Александра, не поэтому ли половина Америки не доверяет их данным про изменение климата, – потому что она их ценности не разделяет?

(Ольга тут встревает и говорит, что ситуация с «одними либералами» несколько сложнее, а ситуация с недоверием и подавно. Но факт, что мы все оказались в этом довольно безумном таймлайне в том числе и потому, что наука как корпорация слишком долго настаивала на ценностной нейтральности учёных. Конечно же, если вы упорно притворяетесь большой языковой моделью без ценностей и убеждений, тому, кто материально заинтересован в дискредитации ваших научных результатов, достаточно будет просто предъявить вашу партийную регистрацию или лайки под твитами, чтобы посеять сомнения, а как там НА САМОМ ДЕЛЕ с климатом. А как учила нас та же Орескес, сомнений вполне достаточно.)

Если честно, я сама не то чтобы уверена в верности этой последней группы моих рассуждений, поэтому я хочу вернуться на шаг назад. Как же так ценности влияют на нашу работу, мы же стараемся быть объективными и просто хорошо её делать?

Мне проще привести пример на себе и научной журналистике. Соблюдала ли я баланс, давала ли я слово разным сторонам 15 лет назад? Да, я брала комментарий у оппозиционных ученых и у Минобрнауки в моменты их конфликта. Брала ли я комментарий у сторонников гомеопатии так, как у ее противников? Нет: это было бы false balance, ложным балансом, когда вы представляете как равновеликие и конкурирующие две позиции, которые на самом деле таковыми не будут (например, одна — это доказанная теория, а другая — гипотеза, или одна соответствует современному научному консенсусу в понимании химии или физики атмосферы, а вторую продвигают продавцы сахарных шариков или нефти и газа.)

Но сейчас для меня в этом вопросе, на самом деле, есть другая сторона, у которой я беру комментарий. Это не сторонники гомеопатии, это социальные исследователи – историки, социальные антропологи, философы, социологи — у которых я спрашиваю: а как же так получается, что люди идут за гомеопатией вновь и вновь, если все факты говорят о том, что она не работает.

(ОД — в идеале социальные исследователи действительно могут стать уважительным «голосом» покупателей сахарных шариков; подчеркну, эта группа совсем не тождественна сторонникам гомеопатии. В научной журналистике vox populi ценится ещё меньше, чем в обычной, так что напрямую людям, которые пытаются решить с помощью гомеопатии свои медицинские вопросы, слова никто не даст, хорошо если не высмеют, да и выборку из одного человека у нас тут тоже не уважают. Но я считаю само появление этой группы людей в текстах, пусть и через прокси в виде общественных наук, очень важным шагом в сторону от просвещения к журналистике.)

Теперь вы можете снова вернуться к началу текста и поискать, что же во мне осталось от борицы с мракобесием, дочери космических инженеров и воинствующей атеистки. (Я стала католичкой после 10 лет пения в церкви, в начале 2024 года.)

Значит ли это, что 15 лет назад я была плохим или нечестным научным журналистом? Мне так не кажется. 15 лет я назад я была человеком с другими ценностями и делала свою работу так, как мне диктовали эти ценности. И я полагаю, что в журналистике (научной, в том числе), как и в науке по совету Наоми Орескес, нужны люди с разными политическими взглядами и личными ценностями, чтобы читатель мог рассмотреть одну и ту же проблему с разных сторон.

(Прежде чем вы успеете сказать «это какие такие разные стороны могут быть насчёт того, что антибиотики не помогают от вирусов», я возражу: это так-то предмет школьной биологии, а не научной журналистики. А вот надо ли запрещать или разрешать учёным делать органоиды из вашей бабушки — это уже ближе к делу. И сказать, что тут нет разных сторон, вообще-то не берутся даже сами авторы статьи, с которой я начала это письмо.

Но и безотносительно проблемы это нужно хотя бы потому что попытки научных и не только журналистов прикинуться ChatGPT без страха, упрёка, ценностей и совести имели и будут иметь такой же, эээ, феноменальный успех, как и у учёных — ОД)

На практике из этого следует, что журналисту хорошо бы иногда давать слово от первого лица, чтоб он мог написать что-то вроде колонки о себе и рассказать о том, во что верит и каких идеалов придерживается (впрочем, сейчас у нас есть соцсети, и редакторам не обязательно тратить на это полосы, можно просто дать ссылку).

Я часто вижу тексты о науке, где журналист так стремится быть независимым, что составляет их почти целиком из цитат, избегая собственной прямой речи. Это точно не делает текст нейтральным — журналист выдает себя уже одним выбором спикеров. Как по мне, это делает текст плохим, как минимум потому что его читать тяжело и следить за ходом мысли тоже проблемно, если она вообще есть.

Не нужно бояться быть собой. Бояться нужно собой не быть.

Спасибо большое Саше за рассказ и увлекательный разговор вокруг этого текста. В этом году я вернусь ещё раз с небольшими итогами и новостями про рассылку в 2026. До встречи 🎄

Но хорошие для рассылки новости в том, что в этом выпуске, помимо эссе, есть аж целый анонс моего ближайшего выступления на русском языке, ура!

Как и многие журналисты, я получаю из своей информационной среды все эти сообщения вида «это не ИИ заменит [профессия], это те в [профессия], кто его использует, заменят тех, кто не использует». Эти сообщения намеренно вызывают у адресата FOMO, страх остаться «за бортом», а это сильная штука, у которой явно есть эволюционные корни.

Эта штука заставляет меня волноваться и регулярно пытаться использовать ИИ (а именно ChatGPT), чтобы меня никто не заменил. Моя проблема в том, что я никак не могу придумать задачи, которые ChatGPT выполнял бы сносно по моим представлениям и которые я была бы готова ему доверить. Генерация иллюстраций — это более-менее понятно, но для этого у меня уже есть целый платный аккаунт Adobe, а что ещё?

Я видела тексты для авторов разной степени вдумчивости, от этого до этого, в котором ChatGPT и ему подобные инструменты сравнивают с ассистентом или стажёром, который может освободить от рутинных задач, если правильно их поставить. То ли у меня не те рутинные задачи, то ли я не умею их ставить, но либо результат никуда не годится, либо годится, но сделать самой выходит всё равно быстрее — в общем, «стажёр» все это время сидит практически без дела.

И есть ещё страх, связанный с тем, что мозг быстро отвыкает делать то, что систематически передаётся на аутсорс. Например, я гораздо хуже запоминаю и помню телефонные номера, чем в юности, возможно, вы тоже. Создавать изображения с нуля я не умею, не жили хорошо — нечего и начинать, так что за этот навык я не переживала, а вот с текстом… Короче, бывают задачи, которые на всякий случай хочется оставить себе.

И тут я давеча случайно придумала, что, может быть, всё-таки можно поручить искусственному интеллекту, не опасаясь за естественный.

Предположим, мне нужно сшить колпак. (Мы с Полиной Дмитриевной ещё не на стадии макетов Саратова из шишек, но я уже спрашивала у старших товарищей по родительству, стоит ли начинать копить втулки от рулонов туалетной бумаги. Оказывается, на этой стадии втулки, страшно полезные для поделок, и их коллекционеры становятся предметом городских легенд, «а вот у этих родителей есть запас»)

Тут меня перебивает поздний капитализм и говорит — мать, ты что, дура, какое сшить колпак, Амазон всё завтра доставит.

Но всё-таки предположим, что колпак надо сшить. Что такое колпак? Это конус, сектор круга, сшитый по двум радиусам. Радиус круга — это длина стороны колпака, а часть окружности, «отрезаемая» этим сектором, — размер колпака, он же примерно окружность головы объекта околпачивания.

Радиус обычно определяется обстоятельствами использования колпака, короткий он нужен или длинный/высокий1, а необходимый размер — конкретной головой. Как узнать, какой, собственно, сектор круга нужен, в смысле какой между двумя радиусами нужен угол? Напомню, я колпак шью, а ткань прощает несколько меньше бумаги, например, поэтому в ателье для точности есть кучи линеек и даже, о боги, транспортиры.

Тут меня перебивает здравый смысл и говорит — мать, ты что, дура, какие транспортиры, берёшь полукруг нужного радиуса из бумаги, который заодно потом станет выкройкой, берёшь объект околпачивания, на конкретной голове сворачиваешь бумажный полукруг в протоколпак и делаешь пометки карандашом. На выкройке, не на голове.

Но допустим, объект околпачивания недоступен. Или лучше допустим, что он выхватывает у меня выкройку и с хохотом убегает, это более реалистично. То есть всё-таки транспортир.

Я точно знаю, что между радиусом, дугой окружности и углом есть математическая зависимость, и если у меня есть два параметра, я могу рассчитать третий. Но помню ли я эту формулу наизусть? Конечно, нет, это примерно первый раз, когда она мне нужна не в контексте изучения математики, а я прочно вне этого контекста уже лет 15.

Вот она, задача для ChatGPT. Запрос ему точно потребует меньше времени2, чем поиск в интернете сквозь контекстную рекламу3 и последующие расчеты на бумажке. А ещё он услужливо предложит какой-нибудь приятный бонус в конце, например, сделать выкройку для новогоднего колпака 🎅

При этом с точки зрения возможностей мозга терять мне уже нечего, я и так не помню эти формулы. А моя профессиональная идентичность и конкурентоспособность опираются не на формулы, а разве что на понимание, что они существуют, и умение сформулировать задачу про колпак в таком виде. (Ну и написать об этом текст, разумеется!)

В итоге вот она, задача, которую лично я готова поручить ChatGPT. Робот, помоги мне сделать выкройку для колпака!

Правда, вопросов остается немало. К примеру, сколько разных колпаков мне нужно будет сшить, чтобы оправдать расход энергии и воды на эти расчёты? Есть ли в этом классе другие задачи, или же мой виртуальный ассистент будет вечно обсчитывать колпаки? Сможет ли он когда-нибудь и сшить колпак тоже? А придумать такую задачу для себя самостоятельно?

И, конечно, надо понять, при чём здесь научная журналистика.

А у вас есть задачи, которые вы готовы поручать ChatGPT?

Анонс (которых давненько не было) 🗓️ Что делать, если вы хотите интересно и понятно писать о науке? (Пожалуй, эту задачу пока точно не стоит поручать ИИ.) Для начала можно сходить послушать мои мысли по этому поводу — я хочу это делать уже 15 лет вопреки всему, какое-то время учила других это делать, и я всё же лучше собаки, то есть ChatGPT.

Мое открытое занятие на курсе «Основы научной коммуникации» в Физтех-школе физики и исследований имени Ландау (ЛФИ) пройдёт во вторник, 25 ноября, в 18:35 по московскому времени. Если вы хотите присоединиться, сообщите об этом ответным письмом или комментарием (или как-нибудь ещё), и я дам вам ссылку на подключение к трансляции.

Я снова очень рада тому, что в довольно безумный момент жизни мне удалось выкроить (ага, ага) время на эту рассылку. В следующем письме я всё-таки доберусь до эссе Саши и заодно верну другую почтенную рубрику, которой давненько не было, «Что я натворила» — поскольку я наконец-то кое-что натворила.

До встречи!

Пока я размышляю, в каком виде эта рассылка продолжит своё существование, я делилась с вами некоторыми мыслями, которые на первый взгляд не имеют никакого отношения к коммуникации о науке. Здесь я собрала разрозненные мысли первых недель материнства, в очень летнем письме после большого перерыва воображала, что ребёнок спросит у меня насчёт геоинжиниринга, а в июле рассуждала о материнском ответе на вопрос Жизни, Вселенной и вообще.

И сегодня будет похожее письмо.

Полина Дмитриевна родилась тяжелее 97% и выше (длиннее?) 99% всех здоровых новорождённых по данным ВОЗ. Это в целом было понятно заранее, я была такой же почти с точностью до десятков граммов и сантиметров, отец её тоже человек большой. Но вот дальше началось что-то — тогда, в послеродовых дыму и тумане — не очень понятное.

День за днём младенец стремительно удлинялся (и сейчас, в год, Полина Дмитриевна выше 99.9% всех здоровых детей по статистике ВОЗ, что создаёт много бытовых неудобств и столько же поводов для шуток про грудничковый баскетбол). А вот вес младенца на грудном вскармливании увеличивался не так стремительно, и к двум месяцам она почему-то съехала до 50-го перцентиля. Это не представляло опасности для ребёнка, но точно означало, что что-то идёт не так.

Тогда — снова подчеркну, сейчас ситуация для меня намного яснее — разобраться в причинах этого было трудно. А, надо сказать, со мной, помимо того, о чём обычно предупреждают, приключился ещё один удивительный побочный эффект беременности и родов — послеродовые ночные кошмары, которые снились мне каждую ночь первые три недели (двадцать один день подряд) жизни Полины Дмитриевны и где-то каждые 2-3 ночи ещё пару недель после этого.

Это… скажем так, существенно и надолго снизило мою способность к критическому мышлению и к мышлению вообще. В одном из таких кошмаров я получила официальное письмо с уведомлением о вручении из ВОЗ о том, что из-за моей родительской некомпетентности мой младенец недоедает, и ко мне будут приняты меры. То есть кошмары были не только стандартные (сквозной сюжет — «забыла ребёнка в кровати и задавила насмерть»), но и, так сказать, персонализированные.

Короче, когда в третьем месяце местный педиатр, видимо, отчаявшись умерить мою тревогу по поводу веса ребёнка, предложила докармливать её смесью, которую дочь пить наотрез отказалась, я обратилась за консультацией онлайн к специалисту, которому не было оснований не доверять.

Он, не задумываясь, скорее всего, о том, а надёжный ли я вообще рассказчик (напомню, в сумме почти месяц кошмаров каждую ночь помимо первых недель материнства и всего, что с этим связано), сообщил мне, что по описанию у моей дочери PFD, детское расстройство питания. В случае младенца, по его словам, это значило, что из-за каких-то неприятных ощущений или ассоциаций ребёнок не просит и/или не выпивает столько молока, сколько ей нужно. Ещё врач предложил понятную тактику, как быть дальше, и ответил на множество моих тревожных вопросов.

Это, конечно, было не письмо из ВОЗ на бланке, но недалеко от этого, в общем-то. Только благодаря поддержке моей семьи и виртуальной «деревни» из подруг, а также методам КПТ, я в те недели не лишилась рассудка по-настоящему. На приём к педиатру и взвешивание 2 января я шла в полной решимости тут же, чуть ли не в кабинете, перевести ребёнка на искусственное вскармливание, если ситуация не изменится.

Помимо прочего, тот врач онлайн уверил меня в том, что пока прибавки веса у Полины Дмитриевны не упали до 100 граммов за месяц, «красных флагов» для педиатра нет, принудительное кормление через зонд ей не грозит, и проблему нужно решать коррекцией моего родительского поведения. (Никакой реальной коррекции родительского поведения, правда, в итоге не случилось, кроме одного: я устала и вынужденно снизила требования к себе и ребёнку примерно до «прожили ещё один день».)

К своему очному педиатру я шла с довольно складной историей, которую рассказывала себе по итогам нескольких месяцев кошмаров буквального и фигурального: моя родительская некомпетентность привела к тому, что у дочери развилось расстройство питания, и поэтому она так плохо набирает вес.

Эта история, несколько парадоксально, снижала тревогу, потому что она помогала понять, что же, чёрт возьми, происходит1, пусть даже это было очень грустное объяснение. Даже очень грустное, оно ведь было лучше, чем волшебные исчезающие калории, с которыми ешь и не толстеешь?

И согласно этой истории, мне должны были сообщить, что ребёнок набрала намного меньше 500 граммов, которые специалист назвал хорошим знаком того, что с PFD удаётся справиться.

Истории обладают огромной властью над всеми нами, особенно те, которые случайно или нарочно касаются самых потайных струн нашей души. Родительская некомпетентность стала моим внутренним мемом, конечно, неспроста, и специалиста я выбирала тоже не случайно, а из большого уважения к доказательной медицине. Поэтому эта история плотно сидела в моей голове, несмотря на то, что некоторые свидетели происходящего, к их чести, робко переспрашивали — Оль, а точно? Точно-точно? Может, всё-таки нет?

Но хорошей истории, как известно, нужен твист, и он случился — Полина Дмитриевна за месяц набрала килограмм. Я настолько опешила от этого факта, что аж через какое-то время собралась с духом и написала этому врачу, мол, а точно ли это PFD, может быть, я что-то не так поняла и не так рассказала во время онлайн-консультации. На что он мне ответил что-то в духе того, что при PFD бывает и переедание, и избыточный вес.

История про Родительскую Некомпетентность (тм) к этому времени получила надо мной уже такую власть, что, даже осознавая весь абсурд этой ситуации — расстройство питания, которое по пути поменяло знак? одновременно отказ от питания и переедание? это как? — я всё равно ещё примерно полгода не могла перестать тревожиться по этому поводу.

Даже когда ребёнок удвоила свой (немалый) вес при рождении к шести месяцам, как ни в чём не бывало. И даже когда она охотно съела чайную ложку размятого авокадо в шесть месяцев, и когда попробовала больше 90 разных продуктов к году, и когда впервые отобрала у меня ложку, чтобы есть гречневую кашу самостоятельно.

Истории — это не только способ для психики переварить и пережить столкновение с истинным хаосом, например, рождения и смерти. Это и инструмент, с помощью которого люди «организуют своё понимание времени», по Портеру Эбботу (мне лично больше нравится идея, которую я узнала от своего университетского преподавателя философии: что лучший способ ощутить физическую реальность времени и его течения, доступный человеку, — это музыка, потому что музыкальная композиция — это буквально материализация, например, четырёх минут. Но идея с историями тоже хороша)

Ещё истории — это способ упаковки и хранения вообще любой информации, не только экзистенциальной. Это как двойная спираль ДНК, только в коммуникации, именно что способ упаковки данных с максимальной ёмкостью, уникально адаптированный для своих задач. И это касается не только социальных норм и, так сказать, институциональной памяти в сказках, но и более прикладных штук. Ладно каждый охотник желает знать (или кварк окружает жаркий занавес глюонов, создающих флюиды), а как вам Russian CD IS FUN? Прежде чем гуглить или переходить по сноске к концу письма, попробуйте предположить, что помогает запомнить эта микроистория2.

Короче, я очень хорошо понимаю, почему я оказалась настолько уязвима для этой истории про младенческий вес и мою родительскую некомпетентность — помимо прочего, это в человеческой природе, а редко когда ещё в жизни женщина бывает настолько близка к своим заводским установкам. Я понимаю и этого врача, в общем-то, и у меня нет причин сомневаться, что он честно хотел мне помочь, опираясь на мои слова и объективные данные. Тут явно случился пресловутый garbage in, garbage out.

Настоящим и довольно неприятно отрезвляющим открытием для меня стало вот что. Как-то раз мой муж в ответ на мои слова о том, что мне кажется, у всех матерей всё получается, а я одна не могу выбраться из-под этой груды кирпичей, заметил, что это вряд ли, «у других просто не такой выразительный язык, как у тебя, про все эти кирпичи».

Тут-то я испытала пронзительные чувства вроде тех, что описаны в соответствующем моменте «Священной книги оборотня» — я обнаружила, что, не замечая этого, использую свои навыки сторителлинга против себя самой. И явно не во благо, как стоило бы. Это как нарративная терапия со знаком минус — нарративный селф-харм.

Буквально getting high on my own supply, если вам знакома такая идиома!

Меня в этой ситуации научная журналистика не спасла (мир она, впрочем, всё равно спасёт), в том числе именно потому что опору на доказательность в медицине я как профессиональная рассказчица историй тоже кооптировала и превратила в оружие. И пока я буквально не упёрлась носом в необходимость уже откровенно акробатических приёмов для того, чтобы уложить в эту историю новый факт (пресловутый килограмм), я не могла оттуда выбраться.

Такова тяга людей к историям и комфорту понимания, почему так, сколь угодно иллюзорному, который истории — в отличие от фактов — способны давать. Однажды я, возможно, дочитаю Stories Are Weapons и напишу об этом подробнее. Еще по совпадению я сейчас слушаю аудиосериал Shocking, Heartbreaking, Transformative, тоже очень в кассу.

Бойтесь сторителлеров, короче.

(Ну и спасибо мужу и актрисе Джемайме Кирк. I was indeed thinking about myself too much.)

Недавно мы с Сашей Борисовой (научным коммуникатором и матерью троих детей, подпишитесь на её кросскультурный телеграм) обсуждали вот этот текст Дарьи Уткиной про функциональную депрессивную мать и зачем такие матери позднему капитализму.

Сам текст неплохо это объясняет, даром что прогрев реклама курса, и есть хорошая литература на этот счёт, типа книжки Matrescence. Но у меня есть ещё своя гипотеза, и я обещала Саше, что расскажу о ней подробнее в рассылке. Рассказываю!

Прежде всего я должна признаться, что вот уже почти 37 лет совершенно очарована жизнью, так сказать, как способом существования белковых тел и живыми существами. Я обожаю наблюдать за животными в движении, от тихоходок до китов, обожаю проращивать семена. Одно из самых ярких воспоминаний о начальной школе у меня — как мы всем классом растили фасолины на смоченных ватках в чем-то типа обрезанных пластиковых бутылок. У одного из одноклассников фасоль росла как-то особенно хорошо, и я буквально ничего об этом человеке не помню, кроме собственной жгучей, палящей зависти к этому его успеху.

При этом в своей основе это моё обожание эстетическое и статистическое: жизнь кажется мне в высшей степени красивым совпадением. Я предпочитаю долго не думать, какое невообразимое количество случайных событий произошло для того, чтобы мне впервые дали подержать Полину Дмитриевну, потому что от этого у меня кружится голова. Это обожание, как я рассказывала в бонусном эпизоде подкаста «Шум в ушах», в некоторой мере привело меня в научную журналистику.

В том числе поэтому, кстати, я атеистка: разумный замысел и какой бы то ни было субъект такого замысла кажутся мне не то что бессмысленными, а прямо-таки оскорбительно ненужными. Зачем опошлять эту бесконечную случайную красоту, от которой перехватывает дыхание, каким-то там создателем, да ещё и антропоморфным? Это же так… мелко.

Ну так вот — при чём здесь матери и капитализм?

Вокруг вопроса, что такое жизнь, которая меня так захватывает, и явно не меня одну (просто большинство не пишут об этом в рассылках и не говорят в подкастах), капитализмом выстроены целые индустриальные комплексы, от биологии и философии до self-help и всякой там торговли долголетием и молодостью. Вопрос Жизни, Вселенной и вообще, ну вы помните.

При этом свой частный ответ на него есть, в принципе, у любой рожавшей женщины. Он предельно частный (n = 1, одна женщина с её одной жизнью), и поэтому, разумеется, философия и биология отнесутся к нему с нескрываемым презрением, это же классическое anecdotal evidence. И тут не помогает, конечно, тот факт, что большинство экспертов в этих дисциплинах родить никого не могут в принципе по физиологическим причинам. Этот ответ невозможно изложить в научной статье или философском трактате. (Но как и любой предельно частный ответ, он довольно полезен в быту, полезнее, чем теоретические выкладки.)

Этот ответ, как сон или наркотический трип, вообще почти невозможно выразить словами, он ускользает от разума, как свет сквозь пальцы. И тем не менее, каждая женщина, которая прошла через роды, носит его в себе вместе с клетками своих детей, своих старших единоутробных сиблингов, своей матери, её старших сиблингов, своей бабушки… ну вы поняли идею1. (Микрохимеризм — это очень красиво, живу несбыточной мечтой, что кто-нибудь закажет мне перевод на русский вот этой книжки Лиз Барнеу.)

Потому что роды — это то самое невозможное прикосновение к гиперобъекту, прямой контакт с жизнью как сущностью. Рождение человека — это взаимодействие его матери с чистой, фундаментальной, элементарной силой, именно потому что людей рождаются миллионы, и каждый при этом — вершина айсберга теории вероятности. Каждый из нас — совпадение, рядовое и непостижимое, и у каждого есть мама.

Естественно, индустриальные комплексы капитализма, которые коммерциализируют либо экспертизу по вопросу жизни, либо тягу к жизни, в ужасе и гневе от этой ситуации и от каких-то там женщин. И особенно их не устраивает то, что окончательно отобрать у женщин (и коммерциализировать) эту вот суперспособность вступать в контакт с гиперобъектом всё никак не получается. Все эти люди летающих машин не ждут с таким нетерпением, как они ждут искусственную матку.

При этом надо сказать, что мы все вступаем в контакт с гиперобъектом на другом конце приключения — когда, если можно так выразиться, воссоединяемся с ним, переставая существовать отдельно от него. Но мертвые, во-первых, никому не расскажут про этот опыт и ни на что не претендуют, то есть не представляют угрозы. Во-вторых, они ещё сраму не имут, и их можно вообще обратить себе на пользу, в связи с чем отчуждение смерти довольно неплохо коммерциализировали (рекомендую тут old but gold книжку The American Way of Death и подкаст Лены Чесноковой).

А вот родившие женщины здесь среди нас, их, страшно сказать, миллионы, и они все каждый день ходят по улицам и нагло всем своим видом демонстрируют, что прикоснулись к гиперобъекту и на мгновение стали аватаром жизни. Ещё и детей своих с собой везде таскают, некоторые даже смеют кормить, публично напоминая, что какое-то время весь этот человек, пусть и маленький, с материальной точки зрения делается ею лично2, все его атомы, кроме кислорода, из неё. The audacity!

С этим, конечно, капитализму надо что-то делать, это так оставить нельзя. (Не в последнюю очередь потому что сам поздний капитализм — это гиперобъект, который стремится заместить собой всё остальное.)

Контакт с гиперобъектом, будь то материализация новой жизни или её дематериализация3 — это не хухры-мухры, это экзистенциальный опыт. Только когда ты умер, справляться с этим опытом тебе уже не надо (наверное?), а вот когда ты родила, у тебя обычно на руках остается маленький человек, который полностью от тебя зависит, а инстаграм начинает уже на выписке из роддома закидывать рилсами про то, как bounce back, вернуться то есть к «добеременности».

Но это же как фарш, который невозможно провернуть назад, только тут еще частенько ты сама этот фарш, в том числе с точки зрения состояния организма. Одно это делает женщину крайне уязвимой для всех этих индустриальных комплексов, особенно если её предварительно хорошенько изолировали, в первую очередь от других женщин (например, настроив их друг против друга, но не только — атомизировав семью, чтобы участницы одного микрохимеризма были друг от друга подальше).

Ещё полезно создать нереалистичные и противоречивые ожидания и инвестировать в чувство вины, потому что ain’t no censorship like self censorship, наиболее экономно и эффективно, если женщина будет пилить сама себя. Надо максимально тривиализировать опыт материнства, чтобы мать ещё постоянно подвергалась газлайтингу: она же точно знает, что с ней было, а вокруг все твердят, что это вообще-то была какая-то ерунда и ничего особенного, раньше вон в поле рожали десятерых.

И надо бы завалить её тяжелым трудом, чтобы не было времени рефлексировать по поводу встречи с гиперобъектом и её последствий.

Люди, сталкиваясь с истинным хаосом, отчаянно сочиняют какую-то историю, которая поможет этот опыт столкновения упаковать и уложить в голове как-то так, чтобы он эту голову не взорвал. Это естественное поведение, направленное на самосохранение и выживание. (Собственно, перед вами тоже результат такой упаковки.)

И, не имея возможности для окончательного отчуждения жизни от матери, капитализм довольно неплохо научился сочинять и продавать ей стратегически нужные ему истории, говорю как краевед. В детской теме для таких историй простора хватает.

Но об этом я напишу следующее письмо.

В Париже уже вторую неделю днём выше +30, ночью около +20. Полине Дмитриевне девяти с половиной месяцев от роду очень нелегко даётся первое лето в её жизни, когда терморегуляцией для неё занимается не только её мама. Когда она очень беспокойно спит из-за невыносимой жары, я тихонько глажу её по лбу и с грустью думаю о том, что, скорее всего, такой будет вся её жизнь. Полина Дмитриевна страдает не в одиночестве: все мои местные сообщества мам, как на 10 тысяч человек, так и на пятерых, полны тревоги за малышей.

Я часто говорю, что проблема изменения климата не нова, ей как минимум столько же лет, сколько и мне (МГЭИК договорились создать в 1988 году, Хансен выступал в Конгрессе США тогда же). Но почему-то мне никогда не приходило в голову спросить у родителей и их друзей, что они делали и о чём думали, пока мир медленно нагревался. Как-то само собой разумеется, что в Красноярске 1990-х было не до этого.

А вот про себя я уверена, что Полина Дмитриевна после какого-нибудь школьного урока задаст подобный вопрос мне, уже через лет 10 (если, конечно, мы все не сгорим в пламени войны к тому времени). Но на днях я, кажется, поняла, как именно будет звучать этот вопрос.

На работе в разговоре с моим менеджером зашла речь о геоинжиниринге и конкретно об экспериментальных исследованиях, которые этой весной решили поддержать в Великобритании. Конкретно эта идея имеет довольно специфический национальный контекст (государственное ведомство, которое ей занимается, — это наследие времён Бориса Джонсона, и оно зачем-то защищено от обязательных требований раскрытия информации), но она не единственная в своём роде. Когда призывы пристальнее присмотреться к геоинжинирингу появляются не только в маргинальных (безоценочно, просто в рамках медийного ландшафта) колонках, но и на страницах The Economist, это уже вполне политический мейнстрим.

С тех пор, как в 2019 году я написала, что применение геоинжиниринга за пределами отдельных экспериментов «пока что маловероятно», эти самые отдельные эксперименты продвинулись не особенно далеко. SCoPEx, который стал поводом для того текста, свернули после возражений от совета коренных народов против тестового запуска в Швеции. Американский стартап Make Sunsets вместо успешного MVP, похоже, добился запрета геоинженерных экспериментов в Мексике. Планы по защите арктического льда с помощью «посева» стеклянных шариков тоже свернули. Другой проект в Арктике пока продолжает тестирование своей технологии.

Но сам факт, что в предыдущем абзаце есть четыре ссылки на проекты на стадии внимания самой широкой публики, независимо от исхода, говорит о том, что скоро их будет ещё больше. А появление геоинженерного эксперимента в сериале от Apple и пародии на него в фильме от Netflix — о том, что тема прочно ушла в широкие народные массы.

Более того, чтобы понять, насколько сильно поменялся общий тон разговора, можно сопоставить две детали. В 2013 году призывы России включить тему геоинжиниринга в доклады МГЭИК были поводом для скандальных новостей. Десять лет спустя к докладу МГЭИК о геоинжиниринге призывает генсек ВМО. И в 2027 году группа и правда должна представить методологический доклад о технологиях удаления углерода из атмосферы (CDR) — тоже, по сути, методах геоинжиниринга, только гораздо более «мягких» и с лучшим пиаром.

Во всём этом всё более чудесатом контексте мы и беседовали, и кто-то из нас сказал нечто вроде «ну и времена настали» (эта фраза вообще часто звучит в нашем отделе научной коммуникации, да). Во французском языке для таких времён есть выражение un moment charnière — да, это то самое слово шарнир — момент, когда вы как бы слышите скрип открывающейся двери в историю.

Возможно, здесь уместнее иная метафора. Все эти разговоры, новости, случайные ремарки и вопросы коллег создают у меня ощущение беззвучного напряжения в сухом и жарком воздухе перед грозой, как когда вокруг внезапно темнеет из-за туч, но капель дождя пока нет. И ты думаешь, успеешь ли добежать домой в случае чего.

Вот тут, переживая это яркое ощущение, я и заключила, что при сегодняшнем раскладе Полина Дмитриевна, скорее всего, спросит меня: мама, а что ты тогда делала и думала насчёт геоинжиниринга?

Интересно, конечно, дожить до этого вопроса и узнать, какая температура воздуха будет в этот момент за окном.

P.S. Я пока не поняла, зачем будет нужна и как будет выглядеть эта рассылка в своей новой главе, но очень уж хотела поделиться с вами этим тревожным «предгрозовым» ощущением. Если у вас есть пожелания насчёт «зачем» и «как», я вся внимание.

P.P.S. С удовольствием, пожалуй, написала бы ещё один текст о геоинжиниринге на русском языке, но пока не понимаю, (1) как совместить это с ребёнком, работой, чувством вины перед ребёнком и работой, а также сном, и (2) как заставить себя думать и шевелиться в такую жарищу.

Устройство этого письма бесстыдно подсмотрено у Михаила Калашникова в замечательной рассылке The Scope, подпишитесь, если ещё не читаете.

P.S. В тексте письма отмечу моменты, когда Полина Дмитриевна вмешивалась в редактуру, и письмо приходилось дописывать потом.

Младенец — это не тамагочи. Ментальные модели, которые мы используем, чтобы что-то понять, имеют над нами огромную власть, даже если мы этого не осознаём. То, как мы что-то себе представляем, определяет то, как мы с этим чем-то взаимодействуем.

В роддоме каждые три-четыре часа в палату приходили очень доброжелательные женщины-акушерки и специалисты по уходу за младенцами, и каждая хотела от меня чего-то своего. Надо было спать, пока ребёнок спит, кормить по требованию, но примерно раз в 2-3 часа, внимательно следить за содержимым подгузника, следить, когда малыш уже устал и хочет спать — и всё это записывать в специальный ежедневный листочек, чтобы персонал мог в случае чего не будить меня, а просто посмотреть, давно ли ребёнок ел.

Стоит отметить, что в первые дни жизни абсолютно все новорождённые теряют вес, и этот вес ревностно контролируют, чтобы потеря была не слишком большой. Вес фиксируют каждый день и, в свою очередь, сообщают матери.

Если сложить эти два кусочка мозаики и добавить сильно уставшего в родах младенца, который не умеет примерно ничего и в целом не очень доволен тем, что его внезапно выселили примерно месяца на три раньше, чем стоило бы, получится та самая модель тамагочи. На входе кнопки «покормить», «сменить подгузник», «убаюкать», на выходе вес. Задача матери — не дать умереть таинственному существу, к которому нет инструкции, но есть как бы результирующая функция или, если хотите, убывающие иконки сердечек (тот самый вес). Малыш на этом этапе обо всех потребностях сигнализирует одинаково, и соблазн механически перебирать эти потребности, пока ребёнок не уснёт, а потом «припарковать» его до следующего сигнала очень велик.

Эта ментальная модель, может, и подходит для выживания в самые первые дни, но, во-первых, очень быстро превращается в ту самую советскую игру про Волка, который ловит яйца, а во-вторых, дома разбивается вдребезги об отдохнувшего и ещё более недовольного своим рождением младенца, который не читал рекомендации кормить каждые 2-3 часа и укладывать спать на спинку в отдельную кроватку. Поэтому от неё надо быстро избавляться.

Новую ментальную модель я для себя пока не нашла и просто люблю младенца как восхитительный «чёрный ящик» с какашками.

Экономика тревоги и parenting industrial complex. Как известно, самая нужная недельному младенцу и его родителям вещь по версии Инстаграма — это подогреватель влажных салфеток. Как сказала моя лучшая подруга, «30 лет назад не было никаких влажных салфеток, а теперь их надо подогревать, капитализм as it is».

Но, по-моему, это не просто капитализм — это грандиозная экономика, построенная на родительской тревоге, где даже самые, казалось бы, доброжелательные к родителям и, чего уж, конкретно к матерям акторы произносят слова «вы же хотите своему ребёнку только добра» с некоторым нажимом. В этой экономике каждый крик ребёнка, которому не понравилась холодная салфетка на попе (хотя, скорее всего, ребёнку просто всё ещё глобально не нравится сама концепция жизни не в утробе матери), — это упущение, которого можно было избежать.

Так консультант по грудному вскармливанию, время которой стоит дороже моего, сообщила мне, что нужно срочно взять в аренду весы, чтобы взвешивать младенца ежедневно, и немедленно записаться к мануальному терапевту новорождённых, потому что иначе моя дочь станет mouth breather (я не шучу, хотя вся цепочка мыслей и была длиннее).

Примерно таким образом молодые родители и превращаются в тревожные чемоданчики, которые вязнут в псевдонауке. А сохранить рассудок в стране, где хиропрактике часто доверяют больше, чем педиатрам, непросто даже без депривации сна.

[Полина Дмитриевна проснулась и голодна]

Внешний внутренний монолог. Я мало что ещё поняла про материнство, но одна вещь почему-то была мне кристально ясна до рождения ребёнка: когда мы говорим с младенцем в самом начале его жизни, мы говорим, во-первых, с собой, а во-вторых, с другими взрослыми в пределах слышимости.

То же самое касается домашних животных и неодушевлённых предметов, но там это обычно очевиднее, да и монолог, адресованный пылесосу, обычно не очень содержателен. А вот младенцы в этом плане — интересная штука, наверное, из-за того, что мы не можем не воспринимать их как людей и обычно довольно много с ними (в их сторону? at them?) говорим, даже когда они истошно орут, в этих разговорах неимоверно легко вытащить из себя и увидеть чужие скрытые допущения, убеждения, страхи. Если, конечно, вы услышите, что говорят другие, поверх плача!

Ну и, конечно, этот приём можно использовать активно, то есть подбадривать и поддерживать себя, а не копать себе яму тревоги и самокритики.

Это норма. Эта мысль тоже пришла ко мне ещё на стадии беременности. Допустим, ты беременна, и тебе страшно, люто, необъяснимо захотелось маринованных патиссонов (условно; вставьте любой странный симптом). Если пытаться погуглить, что значит эта тяга к патиссонам у беременных, спектр ответов может варьироваться от —

[Полина Дмитриевна во сне покакала и срыгнула одновременно, чего не ожидала, и проснулась не в духе]

— «это абсолютно нормально» до «скорую вызывать уже поздно». Этот разброс поначалу нехило так ставит в тупик.

В случае с младенцами всё ещё хуже, потому что сама ты хотя бы давно знакома с собой (и знаешь, что с тобой бывало уже, а что нет) и можешь по своим ощущениям прикинуть, надо ли что-то предпринять по поводу тяги к патиссонам (например, спросить у врача). А тут отдельный организм, который не просто не может толком сообщить, что у него не так, но и сам не понимает, что такое «так» и «не так» и кто он и где заканчивается. И при этом это, так сказать, MVP человека: то не работает, это не дозрело, здесь нет нужной флоры. Кошмар, он же четвёртый триместр.

Так вот, хуже гугления симптомов при беременности только запросы о том, нормально ли, что малыш [вставьте нужное странное действие]. В какой-то момент надо просто перестать, мне кажется, и договориться с собой задавать такие вопросы только педиатру.

Тут уместно вспомнить моё письмо о том, что значат слова и слово «норма» в частности.

Сага о форсайте. Когда Полине было примерно две недели, ещё одна лучшая подруга рассказала мне шутку: когда спрашиваешь друзей-родителей «как оно?», они всегда отвечают «сейчас уже лучше!». (Пока всё так, да.)

Это несколько парадоксальная шутка, потому что подавляющее большинство молодых родителей обычно хотя бы примерно догадываются, что их ещё ждёт впереди: колики, зубы, ежесекундные попытки самоубиться у ребёнка, который научился перемещаться в пространстве, «бежевая диета», истерики в общественных местах, пубертат, поручительство по ипотеке. Ну и, конечно, есть поговорка про маленьких деток и маленькие бедки.

[Полина Дмитриевна переутомилась, а успокаиваться не умеет]

Соответственно, родители могли бы всё время думать, что это ещё цветочки. На деле же — и я уже это ощутила на себе — они, видимо, постоянно чувствуют лёгкую эйфорию от того, что им вчера или пять минут назад наконец-то удалось то, что до этого упорно не получалось. Ну теперь-то заживём!

Но я как родитель всегда буду на полшага позади своего ребёнка, всегда пытаюсь из информации о прошлом и «отраслевых средних» сделать какие-то выводы о будущем и подготовиться, хотя это невозможно. Единственный выход — не грести против прилива, а методично догонять. Сопротивление бесполезно.

Казалось бы, при чём здесь форсайт?

Что мы натворим. Где-то между депривацией сна и вебинаром про запись в ясли на 2025 год я придумала сразу несколько питчей научно-журналистских текстов, более связных, чем этот. Осталось только придумать, как их написать раньше 2025 года.

До встречи 🐣 (надеюсь, тоже раньше 2025 года!)

В июне я по основной работе была на большой конференции в Оксфорде по так называемым «технологиям отрицательных выбросов». Так обобщённо называют все способы намеренно убрать CO2 или (реже) другие парниковые газы из атмосферы, а не добавить их туда в результате деятельности человека.

Эти самые технологии существуют сейчас как бы в двух ипостасях: как экзотические стартапы и пилотные проекты с очень скромными масштабами и часто на довольно низких TRL — и ещё как необходимое слагаемое теоретического «климатического уравнения», без которого остаться в безопасных пределах изменения климата или хотя бы вернуться к ним когда-нибудь потом уже не получится. Нетто-нулевые выбросы = выбросы парниковых газов в атмосферу + поглощение углерода из атмосферы, и без второго, отрицательного компонента теперь математически никуда, как ни уменьшай выбросы, поезд ушёл.

Разница между необходимым и текущим масштабами, то есть тем, сколько нам надо бы забрать углекислого газа из атмосферы, и тем, сколько мы прямо сейчас можем уверенно забрать, — примерно миллион раз, к сожалению, не в нашу пользу.

Конференция эта была чуть-чуть политической и преимущественно научной, то есть там на тематических секциях выступали аспиранты, постдоки и учёные постарше званием с короткими презентациями своих исследований. Вот пример такого исследования: убирать из атмосферы в теории можно не только CO2, но и метан, CH4. Но его концентрации обычно намного ниже, и даже там, где находятся значимые локальные источники метана, который хотелось бы убрать, — например, заливное рисовое поле или коровник — она всё равно слишком низкая, чтобы сработали известные нам химические реакции для его захвата. Поэтому метан надо бы предварительно «сгустить», точечно увеличить его концентрацию — и вот о том, как сделать этот процесс чуть-чуть энергоэффективнее, и был один из докладов.

После этой секции, про метан, я какое-то время не могла сообразить, что именно мне напоминает вся эта конференция. А потом, пытаясь поделиться этим навязчивым ощущением с коллегами, додумалась:

Повсюду на конференции учёные отвечали на вопросы класса «как» — как получше сгустить метан, какие адсорбенты подобрать для такой или этакой реакции, какое синтетическое топливо лучше делать из захваченного углерода и почему. Намного реже задавались вопросы класса «почему» — почему, глядя на разницу в шесть порядков между желаемым и возможным, мы всё ещё считаем, что это решение сработает? Почему мы уверены, что такая нелинейная система, как климат Земли, будет одинаково по модулю реагировать на тонну «положительных» и тонну «отрицательных» выбросов?

(Эта проблема в переводе на человеческий звучит примерно как the math ain’t mathing, то есть, похоже, нельзя просто взять и складывать положительные выбросы и отрицательные поглощения, радостно получая нетто-ноль! Такой доклад на конференции был, после него все дружно нервно посмеялись и продолжили обсуждать повышение энергоэффективности какого-то ещё метода захвата углерода.)

Почему мы все вообще оказались в этой ситуации, где нам как будто надо собрать слово «вечность» из четырёх не очень подходящих для этого букв?

Многие учёные, на мой взгляд, склонны пренебрегать вопросами «почему» в пользу вопросов «как». Наверное, сказывается и глубокая специализация, где ты чаще именно что увеличиваешь эффективность чего-нибудь очень конкретного на десяток процентов, а не думаешь о большом и вечном, и ригидное устройство академической системы, где за некоторые особенно неудобные вопросы «почему» можно и прослыть недостаточно командным игроком.

Но ещё это явно сознательный выбор тех, кто убеждён, что «почему» — это вообще не к ним, их дело метан сгустить, а не спрашивать себя и других, есть ли, может быть, другие способы решить проблему с метаном в атмосфере и кто должен в поиск этих способов вкладываться. Что наука вне политики и вне активизма, и что её дело — только отвечать на поставленный вопрос, а не интересоваться самой его постановкой (см. коронное policy relevant not policy prescriptive от МГЭИК).

За пределами науки и в сугубо бытовом контексте мы чаще всего сталкиваемся с этими двумя классами вопросов в контексте ницшеанского (кажется?) противопоставления «зачем» и «как»: если мы знаем, зачем мы что-нибудь делаем, в чём цель и смысл, то любое, даже самое неприятное и трудное как не будет для нас непреодолимой проблемой.

Но ключевая часть этой фразы — если мы знаем. Это знание не даётся извне, прежде чем переходить к любому «как», это знание сначала надо добыть, задаваясь как раз теми самыми вопросами класса «почему» (или «зачем»). Если конкретное «почему/зачем» кажется очевидным, и вам трудно сформулировать его, не прибегая к словам «надо», «положено», «понятное дело» и «ну а как ещё?», то я бы насторожилась, потому что как стратегический коммуникатор я, конечно, сразу думаю — а откуда у вас в голове взялся такой ответ и кто его сформулировал, если не вы сами?

И ещё это знание не вечно и неизменно, ответы на эти вопросы будут меняться. Правда, опять же как стратегический коммуникатор я знаю, что если думать только о «почему/зачем» и пренебрегать «как», то в конечном итоге слона ты никому не продашь, тем более в рамках установленного дедлайна.

Так что для себя критерий продуктивных размышлений я какое-то время назад определила как здоровый баланс вопросов класса «почему» и «как». На конференции этого баланса явно не хватало, и один из участников даже прямо выразил опасения, что «мы все здесь пытаемся представить CDR (то самое удаление углерода из атмосферы – ОД) как сугубо научную проблему в попытках избежать её политических аспектов». Это был самый прямой намёк на вопросы класса «почему» с большой сцены: понимаете ли вы, почему мы все здесь часами обсуждаем какие-то адсорбенты?

Забавно, что я несколько дней довольная как гусь ходила со всеми рассуждала про «слишком много как, слишком мало почему», а к себе и своей текущей затруднительной ситуации с рассылкой додумалась применить этот критерий только вернувшись домой.

В период, пока рассылка не выходила, с апреля по июль, в моей жизни произошло очень много значительных событий: серьёзная травма лодыжки, от которой я не вполне отошла до сих пор; поиски квартиры, переезд в нёе и обустройство практически с нуля; невероятное количество бумажной волокиты; первый в жизни страховой случай в этой самой квартире; экзамен по французскому DELF B2 (который я успешно сдала, ещё бы, после такого количества бесед на французском про квартиру!); работа в отборочном комитете премии «Просветитель.Перевод»; эта самая командировка в Великобританию и шестинедельный спринт на работе для того, чтобы получить повышение (которое я получила!).

А ещё в это время закончился второй и начался третий триместр того, что традиционно измеряют триместрами. На этом этапе притворяться, что в моей жизни ничего необычного не происходит, расходимся, граждане, не толпимся, было сначала всё труднее и труднее, а потом и вовсе невозможно.

Но я упорно искала ответы на вопросы класса «как» — как всё вывезти comme si rien ne se passait, как ни в чём не бывало, как встроить рассылку куда-то между заказом мебели, походами к врачу, жестокой анемией и чтением 30 глав разных книжек — и каждый раз не находила ответа, который меня бы устроил, в том числе потому что условия задачи «как» менялись буквально каждую неделю.

А надо было бы вернуться к вопросам «почему» — не только тривиальному «почему же в конце беременности не получается работать как ни в чём не бывало?!», но и более важному о том, почему и зачем я пишу эту рассылку.

Я делала это больше двух лет потому, что мне очень важно оставаться в контакте с научной журналистикой как профессией, с темами, которые в ней актуальны, с читателями, писателями и вопросами, которые их всех интересуют. Это всё ещё важно для меня, но было бы довольно выпуклым самообманом утверждать, что мои приоритеты и ресурсы, которыми я располагаю, не изменились довольно радикально и не изменятся ещё сильнее уже в ближайшем будущем.

Поэтому вместо того, чтобы в очередной раз перекраивать график выхода рассылки в поисках ответа на вопрос «как», я задам два вопроса «почему»:

• вам, уважаемые подписчики — почему (или зачем) вы читаете эту рассылку? Как всегда, ответить можно в комментариях, которые будет видно всем, или письмом, которое придёт мне;

• себе — почему я могла бы продолжать её вести после того, как в традиционной рубрике «Что я натворила» появится, эм, маленький человек?

(Философский вопрос о том, почему я так упорно продолжала молча есть кактус вместо того, чтобы честно признать, что на рассылку что-то уже не хватает никаких сил, потому что из кактуса, видать, железо не усваивается, оставим за кадром.)

Пишите мне, а я, в свою очередь, напишу здесь как минимум ещё один апдейт до августа, когда уже точно будет не до «почему» и «как».

До встречи! ☀️

Прошлым письмом о том, кто здесь сорняк, я закончила весьма и весьма условную трилогию — и теперь перехожу от слов к их сочетаниям и дополнительным смыслам, которые возникают дальше, в текстах и на пути к ответам на сложные научные вопросы.

Это письмо в моей голове начало зреть ещё в прошлом году, во время переговоров ООН об изменении климата в ОАЭ (как это бывает, я тогда так плотно занималась ими на основной работе, что в рассылке они почти не засветились). Там почти сразу случилась любопытная история: в воскресенье — когда на переговорах все работали, но большая часть мира за их пределами всё-таки отдыхала (я, например, варила суп) — Guardian извлёк из закромов, так сказать, легковоспламеняющийся материал.

Оказывается, за пару недель до этого председатель всего переговорного процесса, он же CEO государственной нефтяной компании ADNOC, как будто бы… не то чтобы потерял самообладание, но явно чуть-чуть вышел из себя во время публичного мероприятия. Иначе нельзя было объяснить, зачем на событии про роль женщин в борьбе с изменением климата (!) он сказал собеседнице-бывшей спецпосланнице ООН (!!) I am telling you I am the man in charge. Уф!

Но воспламенили всех на самом деле не эти слова, а другая ремарка — вот эта:

There is no science out there, or no scenario out there, that says that the phase-out of fossil fuel is what’s going to achieve 1.5C.1

Естественно, мне пришлось спешно доделывать обеденный суп и бежать за рабочий стол, потому что всем понадобилось срочное опровержение От Имени Климатической Науки этих совершенно возмутительных комментариев человека с явным конфликтом интересов.

И с этим была некоторая проблема.

Я лично сомневаюсь, что Аль-Джабер потерял самообладание или вообще хоть сколько-то отклонился от своего сценария (скорее, просто искренне не учёл аудиторию и оптику вокруг своего комментария про man in charge). Потому что эта его фраза про отказ от ископаемого топлива, при всей своей кажущейся небрежности и спонтанности, сформулирована максимально аккуратно — просто ювелирно.

Более того, эта формулировка выдаёт весьма точное и полное представление о последнем оценочном докладе МГЭИК и понимание того, как устроена работа группы, если не у самого спикера, то у того, кто это для него написал и наказал не делать ни шагу в сторону. Это было бы действительно впечатляюще, если бы — ну вы понимаете — не нескрываемое желание сохранить прибыль нефтегазового сектора ценой очень тяжёлых последствий для всех остальных.

Чтобы понять, почему Научное Опровержение этого утверждения — акцентирую ваше внимание именно на конкретной цитате — раздобыть было довольно трудно, давайте сначала посмотрим на график от издания Carbon Brief, известный в климатических кругах как «чёрные горнолыжные трассы»:

Суть его проста: чем позже вы начинаете снижать совокупные выбросы парниковых газов, тем более безумной и невозможной сложной оказывается задача — тем больше график их предполагаемого снижения будет похож на смертельно опасный спуск с горы, отсюда и горнолыжные аллюзии.

Это, по сути, такой секрет Полишинеля в сегодняшней климатической политике: без того, что Carbon Brief называет large-scale negative emissions, то есть масштабного удаления CO2 из атмосферы, тех самых «отрицательных выбросов», эта задача — ограничить рост глобальной температуры 1.5, а скоро и 2 градусами — не решается. Это не делает её однозначно и заведомо нерешаемой, нет — технологии эти у нас есть, правда, масштабируются они пока не очень хорошо, а слово «масштабное» там ключевое.

Но моя проблема с удалением CO2 из атмосферы, так называемым CDR, в том, что сейчас оно работает как читерский код на бесконечные деньги в The Sims или та самая Get Out of Jail Free Card в «Монополии». Без каких-либо верхних пределов на то, сколько «отрицательных выбросов» можно заложить в сценарии будущего для энергетики, экономики и климата, задача становится математически корректной, но совершенно абсурдной в прикладном смысле.

Представьте, что вам нужно к определённому сроку закрыть весь свой долг по кредиту. У вас есть какая-то структура доходов и расходов, но ваши расходы явно неоптимальны, и вы знаете, что существуют разные способы их сильно уменьшить — но не торопитесь это делать.

День Икс всё ближе, а размер долга не уменьшается (а то и вовсе растёт, потому что ваши расходы всё ещё чрезмерно раздуты). Вы понимаете, что теперь уже, чтобы вернуть весь долг в срок, скорее всего, придётся в ближайшее время перестать пользоваться электричеством, а то и меньше есть, то есть сократить расходы радикально. Звучит неприятно!

Но не беда, ведь вы можете ввести в ваши бюджетные расчёты «отрицательные расходы» — они же доходы, окей. Например, вы можете начать таксовать или мыть посуду во вторую смену в ресторане (ресурсоёмкая тактика, которая приносит небольшой результат). Вы можете ограбить банк или продать почку (потенциально большой результат при очень высоких рисках и неопределённости). Вы можете купить много лотерейных билетов (ну а вдруг! *кашляет* холодный термоядерный синтез *кашляет*).

Если у вас в расчётах нет никакого разумного «потолка» для этих дополнительных доходов, они могут быстро свестись к полному абсурду, оставаясь при этом абсолютно корректными. Ведь если у вас в модели нет жёсткого ограничения на количество почек в вашем организме, банков в вашем районе или часов в сутках, то кто посмеет сказать, что именно снижение расходов позволит ограничить рост температуры 1.5 градуса Цельсия, ой, простите, вовремя погасить ваш долг?

Я не хочу сказать, что МГЭИК не знает, к примеру, что площадь суши на Земле, которую можно было бы засадить деревьями, убирающими CO2 из атмосферы, конечна. Но поскольку предмет её интереса намного сложнее, нащупать и чётко сформулировать такие ограничения тоже намного труднее, особенно если тебя ограничивает мандат, согласно которому ты не можешь давать прямые указания политикам.

Возвращаемся к председателю переговоров от ОАЭ и его «антинаучному» комментарию: хотя большинство умеренно опасных сценариев изменения климата и правда предполагают полный или практически полный отказ от ископаемого топлива (снижение потребления на 95-100%), нигде в докладе МГЭИК не говорится, что именно это позволит достичь цели. Помните, я акцентировала внимание на его формулировке?

Почему этого нет в докладах МГЭИК? Это большой, сложный и грустный вопрос, который сразу заставляет меня хмуриться. Одна из причин, например, в том, что, хотя сами доклады пишут учёные, их резюме для политиков — которые, давайте это признаем, только и читает большинство — пишут политики, такие, как Аль-Джабер. И страны типа ОАЭ и Саудовской Аравии (Россия в меньшей степени) смогли «хакнуть» этот политический процесс в своих интересах именно для того, чтобы в конечном итоге у Аль-Джабера была возможность так хирургически точно высказываться.

Именно поэтому председатель, строго говоря, абсолютно прав, пока он остаётся в рамках предельно конкретного сообщения. И именно поэтому после огромного скандала он на пресс-конференции не смог не только как-нибудь перефразировать свои комментарии, которые все «неверно поняли» и «неверно представили», но и даже просто добавить к ним что-то ещё, кроме нескольких минут тирады про то, как он безмерно Уважает и Ценит Науку.

В итоге нашёлся способ вытащить на поверхность весь этот критически важный контекст и «мелкий шрифт», оставаясь при этом в рамках текстов резюме для политиков МГЭИК (поэтому в заголовке письма учёных по ссылке всё ещё не отказ от ископаемого топлива, а весьма спорные нетто-нулевые выбросы). Но это был довольно тревожный опыт.

К слову, именно так всё чаще выглядит борьба научного коммуникатора с так называемым «мягким отрицанием», soft denial, прежде всего изменения климата, но не только. Такое отрицание может не просто на словах поднимать науку на знамёна и признавать, например, реальность проблемы изменения климата, но и ловко манипулировать данными в своих интересах. Выявить и обезвредить его сложно, а в условиях почти полного коллапса контекста ещё и не очень результативно.

Ну что ж, никто не обещал, что будет легко.

Что-то пошло не так. В тему сегодняшнего письма взгляд зацепился за эту историю в рассылке HEATED о том, как сомнительная реклама крупного производителя мяса подвергает риску репутацию изданий даже с очень хорошими научными и экологическими редакциями — меня эта тема занимает со времён работы в нативной редакции N+1, куда потенциальные рекламодатели то и дело пытались пронести «инновационные разработки».

Научная медиаграмотность 🧐: сегодня в этой рубрике прекрасное слово paltering, которое частично описывает ту самую сомнительную рекламу из примера HEATED и имеет прямое отношение к теме.

По-русски это, наверное, избирательное цитирование или что-то такое: когда технически корректные утверждения используются для введения адресата в заблуждение. Например, компания Chevron действительно может вкладываться в переработку коровьего навоза в биогаз ради «низкоуглеродного будущего» — но пока эти вложения в рамках одного крошечного проекта в Калифорнии остаются микроскопическими по сравнению с вложениями Chevron, так сказать, в основной бизнес, это paltering. В той же HEATED выходила хорошая инструкция, как такое выявлять.

Что почитать 🗞 📖 и послушать 🎧. Из текстов предложу вам любопытный творческий эксперимент: Карл Циммер, который в последнее время был занят вопросом о том, что такое жизнь, теперь разбирается, что происходит, когда на этот вопрос просят ответить ИИ. Мне всегда интересно смотреть, как журналист определённого профиля отправляется на «перекрёсток», так сказать, пересечение этого профиля с другими: обычно там можно не только узнать интересные истории, но и увидеть профдеформацию в действии.

Мы недавно ездили в Нидерланды к знакомым и там попали в совершенно чудесный музей музыкальных автоматов в Утрехте. Кроме собственно музыкальных шкатулок, автоматических органов на перфокартах и прочего веселья, там много рассказывают про историю записи музыки, всех наших попыток, так сказать, поймать молнию в бутылку и воспроизводить магию музыки по желанию. Там я вспомнила, наверное, самый «звуковой» свой материал, эссе для «Кольты» о звуковых архивах космонавтики. Текст, как это бывает с интернетом, немного поломался со временем, но раз уж я упомянула его в рассылке, попрошу помощи у редакции и попытаюсь привести его в порядок.

В мире подкастов я жду выхода Uncertain, специального сезона флагманского шоу журнала Scientific American, как нетрудно догадаться, про неопределённость в науке. Интерес у меня и немного шкурный тоже: говорить об этом интересно и содержательно бывает нелегко.

С книжками у меня временно всё сложно: я пока только вздыхаю и записываю их в очередь, которая, как дни, становится всё длиннее. Например, по рекомендации Эда Йонга из его рассылки добавила туда Your Face Belongs to Us — очень интересно, что там будет про Россию — и Stories Are Weapons: Psychological Warfare and the American Mind про, прости господи, стратегические коммуникации (курс о которых я как раз прохожу).

Наконец, в следующем письме «для писателей» я буду разбирать письмо из рассылки Kit о доверии к науке — можете почитать (и заодно подписаться на Kit). И поскольку меня тут попросили дать обратную связь по курсу для редакторов от The Open Notebook, который я проходила, я попробую использовать для своего разбора одну технику из того курса — заодно вспомню свои впечатления.

Это был выпуск рассылки «для читателей»: в таких выпусках я смотрю на результат, а не на процесс научной журналистики и пишу о вещах, которые меня волнуют с точки зрения читательских интересов. Ещё я буду делиться рекомендациями и лайфхаками для тех, кому интересен контент о науке в самом широком смысле.

Следующий выпуск рассылки, через две недели, будет «для писателей», а «читательскую» тему языка науки мы продолжим через месяц. Вы всегда можете выбрать в настройках своей подписки те письма, которые хотите получать, — или продолжать вместе со мной смотреть на научную журналистику с обеих сторон.

До встречи!

И да, шутка про сурка в заголовке письма появилась ещё до того, как я сама прочитала весь текст и обнаружила в нём такую же.

Этот текст написала Евгения Волункова, главный редактор «Таких дел», и когда я увидела сурков среди предложений текстов, которые мне прислали блистательные коллеги в конце 2023 года, я сразу обратила на это внимание. Дело в том, что ещё как спецкор Евгения писала запоминающиеся репортажи о животных и учёных, которым они интересны — про выхухоль и про птиц на Куршской косе. Видимо, в том числе поэтому давно уже главред в прошлом году отправилась в поля искать сурков.

Рассказ о сурках начинается в буквальном смысле с соплей:

Я лежу на валуне в неестественной позе животом вниз. Из моего носа медленно капает сопля — неприятное чувство, но вытереть ее я не могу. Я не могу пошевелить даже головой: в двух метрах от меня из расщелины вылез черношапочный сурок. Скорее всего, он никогда не видел человека, поэтому таращится на меня почти в упор, но не понимает, что я такое. Если я пошевелюсь — тут же почует неладное и скроется из виду. Поэтому я и лежу с соплями: пускай текут — рассмотреть редкого сурка намного важнее!

Учитывая, что в деке материала упоминаются лишения, которые терпят учёные, это вступление вполне в подходящей тональности. Правда, моё отношение к этой тональности двойственное.

С одной стороны, я первая скажу, что описание капающей сопли в (забавных, но умеренно противных) подробностях — один из столпов репортажа и как жанра, и как журналистской техники, и оно привлечёт внимание людей, далёких от науки, к истории с большей вероятностью, чем перечисление заслуг учёных или ролей сурков в экосистеме.

С другой стороны, давныыыыым-давно в этой рассылке я уже упоминала, что у меня на эту тональность сильнейшая читательская аллергия. И поэтому как автору она мне тоже даётся очень тяжело, и я никогда не могу прочувствовать, насколько у меня это получается органично и не приторно. Примерно поэтому я крайне редко пишу репортажи.

Переход к ужасающей статистике и ФГБУ «Заповедное Подлеморье» далее в тексте выходит довольно резкий, но ситуацию несколько спасает портрет сурка из фотоловушки. И не отходя далеко от столпов репортажного жанра, автор прямым текстом пишет, что главными героями этого материала станут не сурки.

Это, конечно, другая сильная сторона истории — постоянное переплетение и практически «танец» двух сюжетных линий, сверхредких черношапочных сурков и едва ли не таких же редких учёных, которые оказываются достаточно отчаянными для того, чтобы в 2023 году в России ходить по заповедным горам и высматривать сурков. Это не только хороший «мотор» для читательского внимания, но и удобное авторское решение: как только чувствуешь, что подзадержалась в описаниях недофинансирования и логистических трудностей или в анекдотах про медведей — переходим на сурков, как они спят штабелями, их среду обитания и функции индикаторного вида. И обратно к окладу 20 тысяч рублей, когда нужно.

И ещё этот материал очень хорошо напоминает, зачем редакциям (едва ли меньше, чем научным организациям) нужны бюджеты на полевые командировки, причём с профессиональным фотографом. Можно написать, что географ, руководитель проекта, автор гранта и организатор экспедиции по имени Ася как-то раз при встрече с медведем «орала сиреной». А можно написать и сразу после этого вставить портрет очень мягко улыбающейся Аси на фоне голубого неба, гор и залитой солнцем травы. Можно написать, что сурок застрял между камнями, а можно ещё его сфотографировать. И это будут, так сказать, две большие разницы.

И вот теперь, на вопросе о редакционном бюджете, я перейду, пожалуй, к единственной микропретензии к материалу по существу (свою идиосинкразию к репортажным инструментам — мне правда очень тяжело читать бытовые зарисовки вокруг костра — не считаю таковой).

В конце текста есть блок о том, кто профинансировал работу журналистов и как эти бизнес-люди связаны (спонсорство) с фондом «Озеро Байкал», который, в свою очередь, поддерживает работу учёных. (Дисклеймер: АКСОН, где я однажды была президентом, в 2021 году помогал фонду проводить грантовый конкурс для журналистов, но это не имело отношения к моему решению разобрать этот текст в рассылке.)

Понятно, почему этот блок в конце, и понятно, что более медиаграмотные читатели «Таких дел» и так могут понимать, как устроено это издание, и без каких-либо маркировок в начале. Но учитывая, что в подвале ещё стоит, видимо, стандартный блок про поддержку от ещё одного бизнеса, мне бы хотелось, может быть, большего понимания, кто на ком стоял и какие роли играли все перечисленные организации.

Может показаться, что когда речь идёт о выживании черношапочных сурков и учёных, которые их считают, никакого злого умысла тут явно нет, и настаивать на прозрачности как будто бы не обязательно. Но мы ведь на ней настаиваем не потому что везде подозреваем нехорошее, а потому что хотим поддержать хорошее, в том числе в научной журналистике.

А что вы думаете о научных репортажах и этом классическом репортажном языке и стиле? Мне очень интересно узнать, одна ли я такая бракованная как это воспринимают другие авторы текстов.

Что происходит. Честно говоря, происходит как-то не очень много чего:

• 20 марта ожидается любопытный разговор про дезинформацию в сфере изменения климата и роль и место журналистики (не в самой дезинформации, а в борьбе с ней всё-таки);

• А 28 марта Project Drawdown проведёт вебинар про изменение климата и еду и сельское хозяйство;

• Если вы следите за международной экологической политикой, то вы наверняка знаете, что её следующий фронтир — это химические отходы и в частности пластик. 4 апреля на вебинаре IPCP обсудят проект «МГЭИК для отходов», то есть научно-политического органа по этой теме;

• До 30 апреля принимают заявки на Sharon Begley Science Reporting Award — даже если вы сами пока не готовы подаваться, имеет смысл изучить их правила, чтобы лучше понимать, как подобные конкурсы устроены.

Что-то пошло не так. Если, эээээ, гениталии крысы в научной статье выглядят как-то неправдоподобно, возможно, это потому что их сгенерировал ИИ. Такие изображения, крыс и не только, уже стали полноценной проблемой для учёных, издательств и всего сообщества.

С текстом всё тоже не очень здорово. Если это вдруг вы автор научных статей, который использует языковые модели, не указывайте их в числе авторов и не забудьте удалить остатки ответа ChatGPT из манускрипта!

🤖🗞️🤯! Разумеется, ИИ и все смежные вопросы волнуют не только учёных, но и журналистов: свои заявления по этому поводу выпустила, скорее всего, самая старая ассоциация научных журналистов и писателей в мире, NASW, а до этого — пара десятков глобальных медиаорганизаций под руководством «Репортёров без границ».

А в Poynter недавно вышла замечательная колонка про одну из моих любимых тем эвер в журналистике — фоллоу-ап, обязательные продолжения историй, в данном случае про ИИ (которые нам очень нужны и которых критически не хватает).

TIL 🎓 Та же NASW недавно отметила 90-летие и опубликовала манифест про следующие 90 лет — любопытное чтение, в том числе с точки зрения тревог (безопасность, экономика, ИИ, радикально правая политика).

Если вас тоже тревожит будущее профессии, то конкретно про важность научной журналистики, с некоторым австралийским акцентом, пишут здесь, а про отрасль в целом и её готовность к катаклизмам — в New Yorker.

Наконец, в Undark вышла колонка о том, что учёных-климатологов пора бы убрать с пьедестала — письмо об этом по совпадению у меня тоже будет в «читательской» части рассылки, да.

Ещё я тут записалась на курс повышения квалификации по стратегическим коммуникациям с ближайшей среды и подозреваю, что в связи с этим в рассылке ближайшие пару месяцев будут проскакивать тематические инсайты. Больше квалификации богу квалификации 🎓

Что я натворила. Тексты я пока только творю, а вот в звуке недавно вспомнила старые добрые времена, то есть прошлый год, когда работала над своим подкастом «Шум в ушах». Вместе с великолепными коллегами по проекту мы поговорили о внутренней кухне в эпизоде подкаста «Студия» только для подписчиков Либо/Либо+ (подписаться через телеграм, если у вас нет эппл-подкастов, можно тут).

Внимание, в выпуске звучит знаменитый1 анекдот про Ленина, который не вошёл в подкаст!

Это был выпуск рассылки «для писателей»: в таких выпусках я смотрю на процесс, а не на результат научной журналистики и пишу о вещах, которые меня волнуют с точки зрения наших профессиональных интересов. Ещё я продолжу делиться анонсами, полезными инструментами и ресурсами, в том числе для (само)образования в сфере журналистики.

Следующий выпуск рассылки будет «для читателей»: 1 апреля мы от слов перейдём к делу контексту. А разбирать выдающиеся тексты 2023 года я продолжу где-то через месяц — на этот раз поговорим о письме из рассылки Kit о доверии к науке. Вы всегда можете выбрать в настройках своей подписки те письма, которые хотите получать, или продолжать вместе со мной смотреть на научную журналистику с обеих сторон.

До встречи!

P.S. Если вы дочитали до этого места в рассылке, то вам стоит знать, что я приготовила письмо, поставила его на автоотправку, стала вычитывать тестовое письмо в своей почте и тут же обнаружила, что в первом упоминании перепутала сурков и сусликов. Конечно же, потому что сусликов тоже не видно, а они есть. Good times!

Сегодняшнее письмо — последняя часть этой условной трилогии о том, что у слов есть значения. На неё меня когда-то вдохновила вот эта фотография:

Это мой подоконник в сентябре 2023 года. Как-то летом нам бросили в почтовый ящик пакетик семян — это была такая творческая реклама агентства недвижимости. На пакетике нигде не было написано, что там за семена, и мне, конечно же, стало очень интересно их прорастить и посмотреть (к тому же муж шутил, что это засада, и я непроизвольно выращу борщевик).

Борщевика не обнаружилось, но к первому сентября было вот такое буйство каких-то довольно диких на вид растений. Я отправила фотографию маме, заметив, что одно из диких растений собирается цвести, а мама написала: кажется, с широкими листьями это сорняк, но не уверена, пусть растёт.

Я даже немного возмутилась от имени и на правах этого широколистного товарища: их в горшке было много, они явно проросли из той же пачки семян, почему это вдруг сорняк? И чем дольше я об этом думала, тем более интригующей выглядела сама задача: если я ничего конкретного не выращиваю, то кто тут сорняк?

«Сорняк» — это тоже слово с подвохом, не таким, конечно, зловещим, как «учёт», и не таким фрактальным, как «смерть», из прошлых выпусков. Формально сорняки — это дикие растения, которые пробираются на сельскохозяйственные посадки, например, в ваш огород или клумбу, и таким образом «засоряют» их. То есть сорняки вообще не существуют сами по себе, они возможны только в совершенно определённом контексте: там, где вы выращиваете что-то, что можно засорить.

Скажем, если я решу, что в своём риэлтерском горшке я выращиваю васильки — как в итоге выяснилось, цвести собирались именно они — то все остальные обитатели горшка мгновенно станут сорняками. А если я там выращиваю широколиственного незнакомца, то сорняком окажется василёк (к слову, на пшеничных полях синий василёк — как раз тот самый однозначный сорняк, против которого есть гербициды).

Похожим образом работает слово «вредитель», в смысле pest: о том, что вредители — это социальный конструкт, научная журналистка Бетани Брукшир написала целую книжку. Я уже упоминала её в рассылке, когда мне на глаза попался текст Tech Review о новом подходе к борьбе с этими самыми вредителями: вместо того, чтобы полагаться на пестициды, которые никому не нравятся, давайте отредактируем геном самих вредителей, чтобы они немедленно перестали вредить.

Меня тогда неожиданно сильно встревожила идея внести необратимые изменения, последствия которых мы представляем, прямо скажем, смутно, в живой организм, который, по сути, виноват лишь в том, что ему хочется кушать то же самое, что и нам — которого мы просто взяли и назначили вредителем. Для биологии это казалось неуместно легкомысленным подходом, тоже связанным при этом с идеологически «нагруженным» языком: чем, в конце концов, вредители лучше наших героических разведчиков и их подлых шпионов?

«Сорняк» и «вредитель» — примеры терминов, которые обозначают совершенно искусственные явления: в реальном мире, существующем независимо от человека (если вы, конечно, допускаете такой), сорняков и вредителей нет. И хотя мы явно чаще используем эти слова в быту, а не как научные понятия, в той же агрономии они вполне себе научны.

Есть пример существенно сложнее: на русском языке его, наверное, можно обозначить как «препараты» («вещества?»), а на английском — те самые drugs, которые, как известно, на русский переводятся кардинально по-разному в зависимости от контекста. Но этот контекст, как мы хорошо знаем, тоже абсолютно искусственный и к тому же постоянно меняется: наши жизненно необходимые лекарства регулярно превращаются в их смертельно опасные наркотики и наоборот. Этот пример существенно сложнее именно потому, что политические последствия здесь бывают намного запутаннее и намного болезненнее для людей, причём как бы «в обе стороны» изменений контекста.

Есть и пример не настолько драматический (или даже более драматический, это как посмотреть, впрочем): мусор. Наши отношения с ненужным, с бесполезным, с отходами — это предмет для сотен, если не тысяч книг, потому что мусор и «мусор» люди находят везде, от электроники, которую выбрасывают вместе с золотом, до ДНК. По сути, мусор — это часть базового определения нашей эпохи, антропоцена, и не будет преувеличением сказать, что в этом столетии этим отношениям предстоят фундаментальные перемены. И это тоже крайне политический вопрос, конечно, где наше понимание нужного и ненужного вовсю используется в коммерческих интересах.

Для разговора о языке науки и научной коммуникации все эти понятия хороши вот чем: в своей (100% иллюзорной!) «безобидности» и «аполитичности» они максимально ясно показывают — наряду с обманчиво простыми понятиями вроде морского дна и зомби-терминами — что на самом деле никакая научная терминология, даже в «строгих» естественных науках, не спущена нам свыше на божественных скрижалях, она вся создана человеком и человеческим умом во всём его прекрасном и бескрайнем несовершенстве. А значит, никогда не вредно присматриваться к ней и думать, работает ли она так, как должна, делает ли то, что нужно, и как именно мы её используем.

К моему сожалению, этот разговор часто приходится начинать издалека с таких (повторюсь, обманчиво) простых и «аполитичных» примеров, потому что на другие примеры сообщество учёных, даже номинально прогрессивные его части, порой реагирует болезненно, притворными хаханьками и страданиями про тиранию вокизма и политкорректности. Но это ничего: начнём с сорняков и вредителей, доберёмся и до медицинских названий женских органов и частей тела, которые буквально переводятся с латыни как стыд и стыдный, и это почему-то считается нормальным. Слово за слово.

Научная медиаграмотность 🧐: коль скоро мы всё это время говорили о понятиях как части языка и границах их значений, имеет смысл напомнить о логической уловке, связанной с этими границами. Если оппонент предъявляет вам контрпример к некоторому универсальному заявлению о каком-нибудь понятии, вы можете попытаться «передвинуть футбольные ворота» и заявить, что истинное значение этого понятия На Самом Деле исключает этот контрпример. Этот не особенно честный приём называется «ни один настоящий шотландец», и я писала о нём в контексте «ненастоящей» научной журналистики. Это полезное знание для дискуссий вокруг научных вопросов, потому что на стыке науки и политики, где все эти нюансы вокруг понятий обретают прикладной смысл, ворота двигают достаточно часто.

Что почитать 🗞 📖 и послушать 🎧. Я прочитала книгу Ханны Ритчи Not the End of the World: How We Can Be the First Generation to Build a Sustainable Planet, потому что климатический пессимизм и… эээ… борьба с ним? его менеджмент? — это в том числе моя основная работа. Ритчи прямо пишет, что вдохновляется Хансом Рослингом (о котором я однажды писала для Кольты), и получается у неё, я бы сказала, как у прилежной и, тем не менее, не настолько же талантливой ученицы. Честно говоря, концепции масштаба рослинговского «Африка — это не страна», но только про климат, в книге нет, и её выкладки с данными удивят вас только если вы не особенно погружены в тему. Впрочем, по существу Ритчи абсолютно права: это действительно не конец света, и — по совпадению — об этом у меня запланирован один из следующих «читательских» выпусков.

Из подкастов посоветую, пожалуй, «Постельный режим» от отдела расследований студии «Либо/Либо»: как у автора подкастов (хахаха, ладно, автора одного подкаста) у меня, пожалуй, есть некоторые вопросы к проекту, но как слушательница я оценила довольно-таки сдержанный и вдумчивый разговор о медицинской жестокости.

На своих лекциях про питчи и про мышление научного журналиста я рассказывала, что, наверное, самый эффективный в пересчёте на количество слов питч в моей карьере звучал так: «БАНАНЫ СПАСЕНЫ». Это был небольшой и задорный текст про генетическую модификацию бананов против фузариоза, который вышел на «Чердаке», а теперь живёт на сайте ТАСС. Я вспоминаю про него сейчас потому, что пару недель назад написала тому же редактору в телеграме «БАНАНЫ СПАСЕНЫ (2)» — потому что те самые ГМ-бананы недавно одобрил австралийский регулятор.

Наконец, напоминаю, что в следующем выпуске рассылки я всё-таки доберусь со своим анализом до замечательного текста «Таких дел» о сурках – можете его почитать, если ещё не успели.

Это был выпуск рассылки «для читателей»: в таких выпусках я смотрю на результат, а не на процесс научной журналистики и пишу о вещах, которые меня волнуют с точки зрения читательских интересов. Ещё я буду делиться рекомендациями и лайфхаками для тех, кому интересен контент о науке в самом широком смысле.

Следующий выпуск рассылки, через две недели, будет «для писателей», а тему языка науки мы продолжим через месяц. Вы всегда можете выбрать в настройках своей подписки те письма, которые хотите получать, — или продолжать вместе со мной смотреть на научную журналистику с обеих сторон.

До встречи!

У меня случилась внезапная и крайне неудачная интерференция, так сказать, личных проблем с самочувствием в очень тёмный момент в России и мире, как мы все знаем, — и все ложки в итоге ушли на то, чтобы не унывать и восстановить физическое здоровье. Я лихорадочно пыталась нагнать всю свою накопившуюся работу, а потом поняла, что, кажется, пора просто зафиксировать убытки: написать это письмо и изменить график рассылки. Как говорили мне в детстве, не корову проигрываю всё-таки.

Так что суркам придётся подождать. В следующий понедельник, 4 марта, вам придёт очередное «читательское» письмо о языке науки, а к нашим баранам суркам мы вернёмся 18 марта. Напоминаю, что вы всегда можете выбрать в настройках своей подписки те письма, которые хотите получать, — или продолжать вместе со мной смотреть на научную журналистику с обеих сторон.

Кстати, если вы пришли в рассылку из «Кита», то добро пожаловать, я вам очень рада — и мне жаль и немного неловко, что это выпало ровно на тот момент, когда я без объяснения причин отстала от графика, хаха!

До скорой встречи и спасибо, что читаете 💚

Сегодня я хочу поговорить о понятии «морское дно» (seabed). Что это такое?

Думаю, каждый, кто видел море или хотя бы фильмы, в которых оно как-то фигурирует, представил себе что-то похожее на то, что представляю себе я: через сине-зелёноватую толщу воды виднеются песок, каки-то камни, водоросли — и какие-нибудь ещё морские обитатели, в зависимости от вашего воображения.

Но когда я спрашиваю, что такое морское дно, меня волнует не количество морских звёзд и цвет рыбок. Дело в том, что от ответа зависит, например, какой международный орган решит судьбу этих звёзд и рыбок.

Я недавно слушала вебинар о глубоководной добыче полезных ископаемых, где спикер отметил, что юридически за морское дно за пределами территориальных вод конкретных стран и за всё, что на этом дне происходит, отвечает Международный орган по морскому дну в рамках конвенции по морскому праву. Этот орган знаменит в том числе тем, что подозрительно сильно торопится разрешить эту самую добычу полезных ископаемых.

А на расстоянии одного сантиметра от морского дна, по версии спикера, действует уже новое и куда более амбициозное соглашение в рамках этой же конвенции — о сохранении и устойчивом использовании морского биологического разнообразия в районах за пределами действия национальной юрисдикции (да, оно называется именно так и поэтому более известно под аббревиатурой BBNJ). BBNJ закономерно считает морских звёзд и рыбок важнее полезных ископаемых и к добыче последних относится намного строже: фактически принцип предосторожности в нём делает её недопустимой.

(Россия, кстати, не подписала и не планирует подписывать это соглашение — и узнать об этом на русском языке можно, видимо, только благодаря порталу FishNews. Спасибо, FishNews, кто бы вы ни были!)

Так вот, строго говоря, BBNJ должно преобладать и на расстоянии одного миллиметра от морского дна, и — возможно, почему нет? — на расстоянии планковской длины от морского дна. Более того, на достаточно больших глубинах оно формально действует и на дне тоже; а как быть с глубиной, отличающейся от 200 метров на планковскую длину? А как быть с Россией, для которой BBNJ нет, а дно и орган по нему есть?

До последнего я думала, что эта поразительная ситуация и будет главным прикладным «крючком» в этом письме — но в итоге ошибалась.

Надо сказать, что подобные рассуждения — это самая настоящая кроличья нора: если начать пристальнее разглядывать терминологию, которую мы даже буднично используем в описании окружающего мира, можно пропасть с концами. И, к счастью для всех нас, делать это непрерывно не обязательно, какой-то запас прочности у научной коммуникации в большинстве случаев есть, и мы справляемся.

Но чем сложнее устроено описываемое, тем запутаннее обычно вопросы, которые решаются с помощью понятий (не в криминальном, а в научном смысле). И тем проще — парадоксально — неспециалистам относиться к этим понятиям небрежно, а специалистам забывать, что неспециалисты, слыша это слово, могут подумать вообще всё что угодно, и при этом все подумают разное.

Часто это в том или ином смысле вопрос границы: где на самом деле начинается или заканчивается объект, который нас интересует? Вроде бы очевидно, что есть морское дно, которым занимается тот самый орган, оно существует, и это конечный объект, но где его конец? Понятно, что где-то космос, если он существует1, всё-таки начинается — то есть да, на максимальном уровне душноты он везде, но что-то я не готова по этому поводу считать себя космонавтом.

Ладно космос, мы не то чтобы все договорились, где начинается/заканчивается Арктика. Есть, конечно, северный полярный круг, и можно очертить границы так, но не для всех вопросов этот ответ будет полезным. Например, в Норвегии однажды договорились во имя всего хорошего не добывать нефть на границе арктических льдов — и потом долго не могли решить, где эта граница. И чего стоит эта договорённость в эпоху изменения климата, вообще не очевидно.

У проблемы границ есть совершенно естественные причины: что ж поделать, если у окружающего мира нет швов, пикселей или гексагонов? Обычно тут, чтобы не свихнуться, выбирают какой-то параметр объекта, который интересует нас больше всего, находят для него какой-то предел, который сейчас выглядит осмысленно — и там прокладывают границу.

Мне кажется, так мы уже привыкли разграничивать и нематериальный мир тоже, мир идей, где обычно нет не только швов, но и чего-то, что можно легко измерить, как плотность атмосферы. И обычно там это настолько дикое и неблагодарное дело — что такое свобода? насилие? согласие? красота? — что некоторые изнурённые дебатами люди ищут утешения в материальном мире и в естественных науках, где girls were girls and men were men У Всех Понятий Есть Чёткие Определения, и никаких гвоздей.

Возьмём почечную недостаточность. Это опасное состояние, при котором одна или обе почки не могут выполнять свои функции, и иногда при нём требуется пересадка почки. Для того, чтобы решить, пора или не пора, оценивают в том числе скорость клубочковой фильтрации (GFR): есть нормальные значения, пороги для каждой стадии недостаточности, протокол анализа — в общем, где-то тут уже есть блок-схема для принятия решений. Даже если на лбу пациента не загорается световой индикатор «смените почку», мы знаем, что делать.

Ну, по крайней мере, пока по этой блок-схеме одна и та же женщина не попадает в очередь на пересадку или прямо сейчас, или примерно через два года — в зависимости от того, знает ли она, что на самом деле афроамериканка только на 48%. Для белых и темнокожих пациентов в США 20 с лишним лет официально использовались разные формулы оценки GFR, и если бы пациентка, написавшая это эссе для STAT, раньше сделала свой тест от Ancestry.com и поставила бы везде другие галочки в анкетах, она, вполне возможно, могла бы избежать необходимости внезапно и срочно начинать диализ.

Я, конечно, вас немного обхитрила: это история про расовые различия, а с «биологической реальностью» там всё крайне сложно. Окей, давайте возьмём природный пожар. Тут нет никаких галочек в анкетах, и обычно у нас нет сомнений в том, где ещё не пожар, а где уже пожар (особенно если мы рядом с пожаром) —

ну, кроме как когда разные базы данных о природных пожарах используют разные способы обнаружить в спутниковых данных объект типа «пожар» и посчитать его площадь, и поэтому на каждой странице сайта GWIS с графиками внизу написано, что данные там не соответствуют данным базы EFFIS, которую ДЕЛАЮТ ТЕ ЖЕ ЛЮДИ.

То есть в зависимости от того, какой сайт вы нагуглите быстрее, у вас во Франции в 2023 году может быть 132 пожара, а может быть 219. А американское Агентство по охране окружающей среды (EPA) предупреждает, что если природный пожар в США захватывает несколько штатов, то по разные стороны границы он может быть посчитан по-разному, и это источник неточностей в их агрегированных данных. (O загадочной истории данных о пожарах в России я упоминала, с нужными ссылками, в этом тексте для N+1.)

Ладно-ладно, как известно, нет ничего более конкретного, чем смерть! Смерть ждёт всех нас, и она же поможет нам снова уверовать, что у слов есть смысл, а у понятий — определения. Или не поможет?

У меня не было задачи свести нас всех с ума, хотя к этому месту в письме это уже звучит неправдоподобно даже для меня. Конечно, у слов есть смысл. Конечно, морское дно существует, и у него есть границы.

Причина, по которой меня волнует эта тема, в том парадоксе, который я выделила выше: чем сложнее понятие, тем проще учёным забыть, что, хотя ground truth — то есть объект в реальном мире, который они изучают и называют тем или иным термином — всё-таки существует,

(1) все остальные, кроме их непосредственных коллег по отрасли, могут подразумевать под этим термином совершенно разные вещи, порой не имеющие к реальному миру никакого отношения;

(2) любое сколько-нибудь общее понимание термина — это всегда результат договорённостей, а не упавшая на нас с небес истина, и относиться к нему надо именно так;

(3) для всех ненаучных целей неминуемо используется упрощённая модель, которая и замещает собой объект реального мира.

Всего этого явно не понимают авторы свежей статьи в Nature Climate Change, которая испортила мне половину прошлой недели и заставила меня узнать о морских губках гораздо больше, чем я хотела бы. (Для сведения, я предпочла бы знать только что они проживают на дне океана!)

Если кратко, идея этой статьи такая: реконструировав температуру воды на некоторых глубинах океана в Карибском регионе по скелетам губок, авторы обнаруживают, что сигнал антропогенного потепления вроде бы «проступает» намного раньше, чем считалось — а значит, доиндустриальный период (когда человек ещё значимо не влиял на климат) закончился тоже намного раньше. А значит, мы уже превысили предел потепления в полтора градуса сверх этого периода, предписанный Парижским соглашением, два градуса ждут нас в конце десятилетия. А значит, всё гораздо хуже, чем мы думали.

Даже если отложить все проблемы с методами этой статьи — а их хватает, я в следующих выпусках покажу хорошие объяснения из СМИ, надеюсь — авторы её делают примерно следующее. Видя в Парижском соглашении «сверх доиндустриальных уровней», а не «сверх доиндустриальных уровней, как их определяет МГЭИК в своих оценочных докладах, то есть среднее за 1850-1900», они решают, что их (предполагаемое) открытие о физической реальности имеет какие-то немедленные следствия для политического документа. «Сдвигая» доиндустриальный период в реальности на полвека раньше, они почему-то думают, что сдвинется и конкретная точка старта, зафиксированная в конкретном политическом документе, и все последствия в будущем, «отложенные» от этой точки.

Я, может быть, и понимаю, почему они так делают, но так это не работает. И да, я хотела бы жить в мире, где в политических документах не пишут вещи, о смысле которых потом ещё пять лет надо будет договариваться, как в случае с норвежской границей арктического льда.

Но мы живём в мире, где вместо этого политики для своего удобства создают целые термины, которые претендуют на обозначение конкретных — и очень важных для общества — феноменов в реальности: давайте полностью откажемся от unabated (нескомпенсированного? не климатически нейтрального? да кто его знает) ископаемого топлива, урраааа! А учёные потом пытаются разобраться, что это всё-таки может быть не в мире розовых политических пони.

Другого мира у нас нет, и поэтому кому-то всё время, в любой теме нужно регулярно поглядывать на «основные определения». И это, по мне, более важная проблема, чем, скажем, воображаемый диктат политкорректности в науке и её терминологии — но у неё нет спонсоров в медиа.

А читателям нужно почаще задаваться вопросами вида «кстати, а где заканчивается морское дно?» и активнее требовать от писателей ответов.

Я как автор задавалась похожим вопросом — a что вообще такое эта ваша углеродная нейтральность — в одном из первых материалов замечательной рассылки Kit, которая рассказывает, как и почему сломался мир и что теперь делать всем нам. Сейчас кажется, что ноябрь 2021 года — это какая-то другая жизнь, и мне даже немного не верится, хоть и очень радостно, что Kit с тех пор прислал уже больше 200 писем (и все я прочитала, а одно даже разберу как примечательный текст 2023 года!). Подпишитесь на Kit, чтобы тоже получать истории, которые интересно читать. (Это такой блок обмена любезностями с коллегами: в одном из ближайших выпусков Kit, в свою очередь, немного расскажут про эту мою рассылку.)

><{{{.______)

Что ещё почитать 🗞 📖 и послушать 🎧. Поскольку январь неожиданно куда-то делся, и я не успела примерно ничего, книжки пока только добавляю в очередь. Но есть повод взяться за ум: Ханна Ритчи, замредактора Our World in Data, написала свой оптимистический манифест про изменении климата, Not the End of the World: How We Can Be the First Generation to Build a Sustainable Planet, и скоро мы будем обсуждать её в импровизированном книжном клубе на работе.

Если оптимизм — это по-вашему и если вас тоже интересует изменение климата, можно послушать новый подкаст Unfucking the Future (на более приличных платформах вам может понадобиться звёздочка для поиска!).

В следующем письме я буду разбирать замечательный текст «Сегодня исчезнут сурки, а завтра никого не останется», который вышел в октябре на «Таких делах» — даже если тонкости ремесла (или судьба сурков) вас не очень интересуют, очень советую почитать эту историю.

Это был выпуск рассылки «для читателей»: в таких выпусках я смотрю на результат, а не на процесс научной журналистики и пишу о вещах, которые меня волнуют с точки зрения читательских интересов. Ещё я буду делиться рекомендациями и лайфхаками для тех, кому интересен контент о науке в самом широком смысле.

Следующий выпуск рассылки, через две недели, будет «для писателей», а тему слов и понятий мы продолжим через месяц. Вы всегда можете выбрать в настройках своей подписки те письма, которые хотите получать, — или продолжать вместе со мной смотреть на научную журналистику с обеих сторон.

До встречи!

Отмечу, что у меня пока нет какого-то чёткого формата разбора (может быть, напрасно, но oh well). Я буду пробовать разные подходы, где-то подстраиваться под особенности материала, но всегда исходить из того, как можно было бы ещё усилить и без того выдающийся текст.

Сегодня я читаю текст N+1 «Почти не сопротивлялся» об «открытии» и довольно скоропостижном «закрытии» высокотемпературного сверхпроводника LK-99.

Начнём с контекста: для научной журналистики высокотемпературные сверхпроводники — то есть материалы с нулевым электрическим сопротивлением при относительно большой температуре, существенно выше нескольких кельвинов — это важный пример истории will they or won’t they, интриги, которая тянется годами, от которой все закатывают глаза, но не могут оторваться.

Для физиков это, безусловно, интересная теоретическая и прикладная задача, решение которой соответствует, в принципе, всем признакам научного процесса. Заветные сверхпроводники ищут разные группы во всём мире; время от времени появляются материалы-кандидаты, и остальные группы бросаются искать для очередного экстраординарного заявления экстраординарные доказательства. Причём, прямо скажем, проверка этих заявлений обычно идёт, скорее, под соусом «давайте искать, что именно пошло не так в этом случае» — опять же, это он, тот самый организованный скептицизм.

А научные журналисты находятся буквально в love/hate relationship с такими новостями: по моим максимально грубым прикидкам, каждый новостник большой редакции хоть раз да писал о такой истории, и все они пока закончились абсолютно одинаково (ничем). Но даже я — притом что я ничтожно мало писала о физике, и персональные ставки для меня невелики — упоминала, как трудно не надеяться, несмотря ни на что, что на этот раз всё-таки да. Это тоже часть процесса, только журналистского: когда ты перестаёшь испытывать этот внутренний подъём, пробивающийся через весь твой чугунный скепсис, при виде подобных экстраординарных заявлений — кажется, ты выгорел, и пора отдохнуть.

Собственно, поэтому я и хотела разобрать в рассылке материал об LK-99, который написал для N+1 Михаил Бойм. Даже если отложить в сторону научно-эмоциональные качели высокотемпературных сверхпроводников, это ещё история про «научные закрытия» — жизненно необходимую часть науки, которой журналистам надо уделять больше внимания. Я такие истории о важных отрицательных результатах очень люблю.

Начну с хорошо выбранного угла для материала (напомню, что угол, он же angle, – это один из разных способов посмотреть на одну и ту же историю и рассказать её; чаще всего угол можно определить по тому, на какой вопрос отвечает автор материала, рассказывая вам эту историю). Здесь заявленный угол такой: Если раньше от открытия до закрытия очередного сверхпроводника проходили месяцы или даже годы, то сейчас ученые уложились в несколько недель. Почему так быстро?

Это очень бодрый способ подойти к конкретному кейсу высокотемпературного сверхпроводника, тем более что открытие и закрытие случились буквально в двух последовательных выпусках моей рассылки: исходная новость на N+1 вышла 27 июля, а большой материал — уже 14 августа. Действительно, LK-99 почти не сопротивлялся (заголовок отличный, в лучших традициях N+1).

Угол этот хорош тем, что он может заинтересовать самые разные части аудитории: и тех, кто мог и сам бы объяснить, что такое высокотемпературные сверхпроводники и почему LK-99 — не он; и тех, кто просто проходил мимо и зацепился за прикольный заголовок; и людей вроде меня, которые в физических и химических выкладках будут полагаться на автора N+1, а вот по научному процессу, научной политике и так далее имеют свой информированный интерес.

(Отмечу, что в лиде есть второй вопрос — И значит ли это, что корейцы поработали впустую? — который мог бы претендовать на ещё один, отдельный угол, но автор пытается вписать его в выбранную рамку скоростного закрытия.)

Следующий момент, который я хочу отметить, связан с, не побоюсь этих слов, многолетним теоретическим спором про подход «взял и написал», который я веду с редакцией N+1 (она здесь выступает коллективно, как корабль Тесея, меняется и остаётся неизменной). Если кратко, такой подход предполагает, что «никакие эксперты не нужны, потому что автор — сам эксперт и сейчас вам всё как надо объяснит» (самоцитата из одного из предыдущих выпусков рассылки)

Иначе говоря, обращаться при работе над материалом к сторонним экспертам не обязательно — видимо, потому что они могут мало что сказать «поверх» экспертизы самого автора, который не лыком шит (а иначе не стал бы писать текст на эту тему). А цитировать учёных просто «потому что потому», вкладывать в их уста очевидные вещи только затем, чтобы в тексте были Сторонние Эксперты, бессмысленно и вообще профанация.

Так вот, зная историческую позицию редакции, я, честно скажу, не ожидала увидеть в этом тексте с заявленной сложностью 5.5 комментарии учёных, но они там есть. Более того, среди них есть человек, который участвовал в российской попытке воспроизвести результаты создателей LK-99 — и это уже маленькая робкая попытка enterprise journalism, который не ограничивается статьями, пресс-релизами и рерайтом (да-да-да, я знаю, англоязычные коллеги подняли бы меня на смех, если не на вилы, но дорога в тысячу вёрст начинается с первого шага, цыц!)

Правда, с этими комментариями есть некоторая проблема. Возьмём один из них, первый по ходу текста:

По мнению заведующего лабораторией квантовой химии ИОНХ РАН Ивана Ананьева, данные из препринта немногое говорят о конкретном строении LK-99. «Дифракционные данные дают лишь усредненные по всему кристаллу положения атомов. Из них непонятно, насколько часто встречаются атомы меди, равномерно ли они распределены по образцу и есть ли четырехмерная периодичность их расположения», — объясняет Ананьев в беседе с N + 1.

Тут вроде написано, что Иван Ананьев объясняет, но, честно говоря, яснее становится разве что тем, кто, небось, и без Ивана Ананьева мог бы это всё найти в препринте, только дольше искать пришлось бы. И так дело обстоит с другими цитатами: это не необходимые пояснения человеческим языком и не эмоциональные высказывания, которые добавляют красок — а почти что закавыченные комментарии рецензентов статьи (кстати, не зря я всегда студентам говорила, что по комментарию опытный автор может понять, давали его письменно или устно).

Даже если автор материала действительно узнал, что двухвалентный свинец отличается тем, что у него свободные электроны локализованы, они не могут переходить в зону проводимости — а значит они будут локализованы на катионах свинца, именно от Евгения Антипова, это не значит, что такая цитата автоматически становится полезной для текста. То есть я не умаляю важности этой информации для научных основ этого материала — я сомневаюсь, что это действительно та добавленная стоимость, которую создаёт научный журналист, обращаясь к учёному за комментарием.

При этом по всему тексту разбросаны по-настоящему интересные вопросы без ответа —

Почему сообщить о материале миру ученые решили только через 23 года? почему соавтор исследования говорит, что один из двух препринтов «неправильный»? почему методика синтеза описана настолько неточно? почему не понятно, что именно у авторов получилось? и — вопрос на миллион — как тогда можно было проверить «то — не знаю что», если кругом какая-то неясность? что, как и почему проверяли, например, россияне или индийская группа? если как именно устроен LK-99, никто не знает, то из какой одной и той же известной структуры вещества исходят все теоретические работы? Откуда там, ёлки-палки, взялось железо?…

Разумеется, учёные могут ответить не на все эти вопросы, но на некоторые точно могут (а кое-где, может, и автор смог бы). И это было бы намного полезнее, опять же, для всех категорий читателей.

А ещё это помогло бы не закопать в самый конец текста собственно угол («почему так быстро», который в контексте всех этих вопросов становится ещё интереснее). И разобраться с ним тщательнее, чем просто написав одно предложение про «гораздо более мягкие условия», которые воссоздать получилось быстрее. (Тут у меня тоже очень большой вопрос: позвольте, я только что добрую половину текста читала про то, что из препринтов толком ничего не понятно — так что тогда удалось воссоздать-то?!)

То есть для меня проблема даже не в пресловутой сложности 5.5, хотя честно говоря, без профессиональной нужды продираться через терминологию без пояснений я бы просто не стала. Это мне как раз понятно: на этом этапе очевидно, что N+1 так сознательно выбирает более узкую аудиторию.

Для меня это текст, который сильно выиграл бы от более плотной работы с редактором ещё на репортёрской стадии, когда автор собирает материал и структурирует будущую историю. Сейчас за, без сомнения, стройными деревьями формул и названий теорий мне почти не видно леса — собственно истории, которая делает кейс LK-99 любопытным кирпичиком в конкретной стене научного поиска.

Что происходит. Кажется, все более-менее очнулись после новогодних праздников кроме меня, и в этом выпуске есть интересные штуки. Если вы хотите поделиться с другими подписчиками каким-то анонсом, конкурсом или вакансией, непременно пишите мне.

• Завтра, 23 января, пройдёт вебинар по геолокации фотографий (как понять, где находится то, что изображено на снимке) — это первый вебинар из серии до середины февраля;

• Тоже 23 января WRI, большой экологический think tank расскажет о «главных историях» 2024 года;

• И снова 23 января вебинар из рубрики 🤖🗞️🤯, про ИИ и дезинформацию — хоть и канадских журналистов, но в относительно щадящее для нас время;

• Всё ещё можно заявиться на какую-нибудь стипендиальную программу: Logan Science Journalism в MBL — до 25 января (была, искренне рекомендую), RJI про инновации в журналистике до 4 февраля, а на воркшоп в Metcalf Institute про водные системы — до 12 февраля.

• 6 февраля пройдёт вебинар про расследовательскую журналистику в теме изменения климата, спикеры огненные, например, Эми Вестервелт из Drilled;

• Летняя школа журналистики и социокультурных исследований имени Бориса Немцова для молодых журналистов, популяризаторов науки и всех-всех-всех в этом году принимает заявки до 15 марта.

А ещё Тинькофф Журнал ищет пишущего редактора в редакцию «Животные» — мне кажется (в том числе как хозяйке двух кошек), этой теме никогда не помешает побольше доказательного подхода и научно-журналистского бэкграунда у авторов.

Ещё, так как мои анонсы в новом формате будут приходить реже, советую, так сказать, припасть к некоторым их первоисточникам: рассылке замечательного проекта CASW Connector и разделу «Дедлайны» на сайте не менее замечательной «Грибницы».

Что-то пошло не так. Я до последнего планировала разобрать здесь какую-нибудь надоедливую ерунду в заголовках и даже кое-что отложила, но потом решила, что это пока подождёт: сегодня просто лучи поддержки лекторию «Живое слово», а Асе — сил. Ветер, безусловно, переменится.

🤖🗞️🤯… Эта рубрика сегодня не вполне про научную журналистику: там, где есть выборы (*мем с Педро Паскалем, где он смеётся, а потом рыдает*), контент, сгенерированный ИИ, создаёт всё больше проблем вообще всем, но журналистам в особенности. Этот обзор в начале года даёт общую картинку на предстоящий выборный цикл, а прошлогодний текст в WIRED о выборах в Словакии подробно разбирает сложности для фактчекеров.

English, please. Вот тут тоже кое-что пошло немного не так, но уже у меня: график англоязычной рассылки TITLE-ABS-KEY("science journalism") пришлось изменить, теперь она будет выходить чуть пореже. В итоговом выпуске 2023 года я комментировала тренды в научной и не только журналистике — подписывайтесь на неё тоже, если хотите читать свежие научные исследования вместе со мной.

TIL 🎓 В этой рубрике я буду делиться тем, чему учусь сама, и всякими ресурсами для профессионального развития, не только в журналистике, но и в преподавании. Например, заместитель редактора новостной части Science Мартин Энсеринк во время своего саббатикала был приглашённым профессором Гейдельбергского университета и недавно выступил там с лекцией о важности критической научной журналистики.

Сама я съездила на буткемп про подкасты, потому что решила, что выход первого подкаста — хороший повод разобраться, как их делать так, чтобы не было мучительно больно ни мне, ни редактору, ни всем остальным. И ещё я прохожу онлайн-курс про онлайн-курсы на Курсере в попытке (пока не очень успешной) лучше структурировать работу над штукой, которую я хочу запустить.

Ещё я посоветую здесь два текста: колонку о том, почему надежда на лучшее будущее научной журналистики всё-таки есть (тянет меня на принудительный оптимизм на фоне всего, что идёт не так), и old but gold – рассуждение в Astral Codex Ten о том, почему фраза no evidence, «нет доказательств/свидетельств» чего-нибудь, создаёт научным коммуникаторам много неприятностей (да, как видно, я всё ещё занимаюсь коммуникациями вокруг ГМО…).

Что я натворила. Я пока ещё ничего не натворила, не поверите — но я, во-первых, усиленно пилю бонусный эпизод своего подкаста «Шум в ушах», а во-вторых, разрабатываю сразу несколько питчей с запасом на весь год.

В прошлом году я наивно — из подкаста будет понятно, насколько наивно — анонсировала ещё один вебинар про питчи для подписчиков и друзей рассылки. Хотя у меня уже нет занятий со студентами, я продолжаю изучать эту бездонную тему; если вам интересно собраться и чуток поговорить о том, как продавать свои идеи текстов (и, возможно, даже попрактиковаться), дайте знать, например, комментарием или ответным письмом.

Это был выпуск рассылки «для писателей»: в таких выпусках я смотрю на процесс, а не на результат научной журналистики и пишу о вещах, которые меня волнуют с точки зрения наших профессиональных интересов. Ещё я буду делиться анонсами, полезными инструментами и ресурсами, в том числе для (само)образования в сфере журналистики.

Следующий выпуск рассылки, через две недели, будет «для читателей», а разбирать выдающиеся тексты 2023 года мы продолжим через месяц. Вы всегда можете выбрать в настройках своей подписки те письма, которые хотите получать, — или продолжать вместе со мной смотреть на научную журналистику с обеих сторон.

До встречи!