Варяг Хелгар не помнил бОльшую часть своего пути от берегов Пропонтиды до плесковских лесов. Все, что вырывала его память из его многонедельного хмельного полузабытья- то четче, то совсем размыто были -речные струги, вОлоки; реки – то степенно медленные, то словно в ужасе бегущие от какой-то беды в верховьях; шум порогов, птичий гомон, дымы стоянок, тряска в седле ночная сырость, пробирающая до костей; деловитая, собачья любовь за несколько нумизмов с караванными проститутками, многоязыкая речь и переругивания попутчиков; похороны умерших или убитых в пути; и опять – вперед и вперед. Даже если бы его опять попытались бы отравить, он бы этого не заметил – так и ушел бы из полузабытья в небытие. Но после первых нескольких дней он понял, что его или упустили или просто решили оставить жить: он больше не нужен и не опасен. Да попутчики по торговому каравану – большинство из которых были веницейцы, агаряне и армяне, к счастью, не слишком им интересовались: мало ли варягов шляется из Константинополя и в Константинополь! В том числе и увечных, и одноглазых.В караване было полно любого зелья на продажу, на него и ушла большая часть денег. Караван был большой, разбойники нападать не решались. Если о чем и думал Хелгар, так это о том, какой будет встреча с дочерью, что он скажет дочери, если она до сих пор жива? Как объяснит то, что как ни объясняй сводится к одному - бросил он и дитя свое, и жену. Бросил.

И мысли у Хелгара стучат в голове монотонно и глухо, как копыта усталых коней по прибитой пыли дороги: не иначе, дана была ему жизнь по оплошности какими-то рассеянными, пьяными богами, и в ней не более толку, чем в жизни...к примеру, тощих бродячих константинопольских котов, орущих в узких вонючих улочках Эскувитов от голода, похоти или восторга.

Он слишком много думал варяг с реки Плесковы и в этом была его беда. А он продолжал пить и думать, что вот и он – кот бродячий, всю жизнь прошлялся где ни попадя, а так ничего и не понял: что это было, зачем?

***

Родные Выбуты последние годы на византийской службе все реже приходили в его сны. Да чаще уже не сны, а так – пьяное забытье. А приходило чаще другое – Тринакрия (Сицилия), улюлюкание и вопли агарян (арабов), и жара, и морской ветер, и прекрасный греческий город Тавуромина, который он защищал да не защитил. Город, построенный так высоко на рыже-синей горе над морем, что казалось построили его не люди, а гигантские птицы. Ему, выросшему на реке Плескове, в Выбутской веси, среди равнинных северных лесных рек, это казалось настоящим чудом. В Тавуромине, на самом ее верху, на срезе горы, был огромный каменный полукруг. Священник Феофил, у которого Хелгар спросил, что означает эта гигантская каменная подкова, ответил, что греки –язычники когда-то разыгрывали там истории про своих языческих богов в назидание. Хелгар спросил: «Какие истории?», но грек махнул рукой и сказал:

—Этникосы- язычники - и говорить о них нечего.

Хелгар многого вокруг не понимал поначалу. Но обнаружив в верхней части города этот каменный полукруг, называемый греками амфитеатром, он почему-то полюбил приходить сюда после наступления темноты и сидеть на этой высоте, на этих разрушающихся каменных уступах-сидениях, долго хранивших дневной жар, свидетелей какой-то давно исчезнувшей жизни. По камням сновали юркие зеленые ящерицы, носились нетопыри, было видать почти всю Тринакрию и огромный агарянский флот, осаждавший их. Он думал, что наверное так же вот на них сверху смотрят боги. Они казались здесь ближе и поэтому, наверняка, не было места лучше, чем эта гора, чтобы просить Небо дать выжить и начать жизнь сначала. Он жалел, что не знал имена здешних богов – этих очень красивых, голых мраморных мужчин и женщин. Казалось, их родила прямо эта сухая земля. Они валялись вокруг в застывших позах, словно изуродованные трупы –, с отколотыми носами и причинными местами. Он видел такие в Константинополе, но эти, свергнутые, уткнувшиеся носами в рыжую землю, были реальнее, их было отчего-то жаль. Он думал: греки стирают самое упоминание о старых богах. Почему? Почему своих старых богов грекам непременно нужно было разрушить? Не потому ли, что люди убедились в их бессилии и теперь мстят за то, что обманывались так долго? Он так и не нашел ответа.

Защитников города хоронили каждый день. Уже землИ не оставалось для могил на узких уступах. Варягов-язычников сжигали. Хелгар и крестился здесь, в Тавуромине, в самом начале осады. Сначала потому что некрещенному выше простого варяжского наемного воя было не подняться, а хотелось: и почету тогда было больше, и доли в добыче, и оружие новое и брони выдавали тем русам, кто крестился, а потом – был рад, что крестился, потому что осада затянулась, и вообще без богов было трудно, потому что надо же кому-то было молиться каждый день, чтобы дожить до следующего. Имен тавуроминских богов он не знал, в своих прежних богах, плесковских да варяжских- разуверился: они казались нелепыми в этой греческой «птичьей» Тавуромине – здесь, в этих сухих как утренняя похмельная глотка, рыжих горах, усеянных белыми обломками чужих, древних капищ, не было и не могло быть здесь ни Мокоши, ни Перуна, ни Велеса, живущего в корнях Жизненного Древа. Какое там! Тут в Тавуромине и дерев-то толком не было.

Но когда он сидел в минуты затишья здесь, в этой огромной каменной подкове и смотрел на огромный синий язык моря далеко внизу, почему-то приходили ему воспоминания о синих лесах, которым не было конца, о Выбутской веси на берегах Плесковы и Великой, и о жене с дочкой, которых там оставил. Думал – на время, получилось – навсегда. С Добромилой они сошлись очень молодыми. Мать его тоже была славянка - высокая, властная: после смерти отца все в доме держалось на ней, и она не хотела, чтобы он брал первую жену в дом так рано, а по правде говоря: не пришлась ей Добромила по душе. Еще и от этих дрязг между ними он и решил податься куда подальше. О смерти матери он узнал несколько лет спустя, уже в Царьграде от земляка-служивого. Всех бросил. Всех забыл. Странное дело, но почему-то помнил он странный, неповторимый запах волос Добромилы– травяной, горьковато-пряный. Однажды он размял в руках тавуроминскую траву и запах был похож, словно весть пришла от нее. Дочку Хелгар, на удивление, помнил. Может, потому что первенец. Она как раз родилась той весной, когда караван купцов тогда проходил неподалеку, Волховом. Такого случая долго могло не представиться.

Вот он и ушел с тем караваном в Константинополь, даже толком ни с кем не простившись. Встретил ватагу выбутских, они держали путь на царьградскую службу – пристал к их ватаге и ушел. Почему-то казалось, что если не уйдет сейчас – не уйдет никогда, так и завязнет, так и помрет у Плесковы и ляжет под зеленый лесной мох, и не увидит ничего, и не узнает чего-то очень важного. Словно гнал кто-то, словно нашептывал: беги!

Давно это было. Он мог бы вернуться еще несколько лет назад, но уж теперь было поздно, уже не мог: отравили чужие страны, трудно стало жить в глуши. Живы ли они там, в Плескове – Добромила и Хелга, неизвестно. А если живы, что он им теперь скажет? Простите, что бросил, ничего не сказав, сбежал? Вечный наемник. Вечный странник. Хоть и знал, что неправильно это- вот так как он - не привязываться ни к женщинам своим, ни к детям, ни к месту, а куда-то вечно стремиться, как будто там что-то самое важное и есть.

Осада – скучное дело. Когда агаряне на своих кораблях выпевали заунывные здравицы своему агарянскому богу, а потом падали на палубах кораблей вниз лицом и вверх спинами, точно ряды разноцветных жуков, наступал перерыв в осаде. Тогда Хелгар мылся в соленой воде на узкой полоске берега, который агаряне так и не смогли взять – вода щипала, но отлично отмывала кровь- менял рубаху, повторял нараспев вместе со всеми заученные слова красивой молитвы «Πάτερ ημών[14]», которую считал оберегом, осенял себя крестом, чтоб оберег был уж наверняка, и шел к своей женщине, начавшей уже седеть тавуроминке Анастазии, темнолицей вдове, с заискивающими, как у голодной собаки, глазами. Там он ел жареное мясо, ласкал Анастазию и спал на мягком тюфяке– ночью агаряне никогда не воевали. Дом вдовы стоял на широком уступе, одним боком привалился к горе, словно боялся такой высоты, а с трех сторон вокруг него простиралось море.

Греческой речью Хелгар овладел легко, и грамоте быстро выучился, как-то само собой получилось. Книг мудреных разбирать, конечно, не мог, но без труда мог читать целиком всю молитву Πάτερ ημών , имена святых на иконах, пергаменты с важными городскими вестями, вывешенными на тавуроминской площади, вывески, ну и так далее. Осаждали Тавуромину агаряне три года: медведя можно выучить за это время избу ставить, не то что человека - грамоте. Припасы в городе были, люди не голодали, осада могла и дольше продлиться. Да и попробуй взять город, который и построили- то на уступах горЫ то ли птицы, то ли крылатые люди. Попробуй взять город, куда не долетают даже подожженные стрелы.

И вот однажды, когда, как обычно, наступил вечер и с ним - обычное затишье,

Анастазия возилась у очага, сын его, младенец Басилий гулил в своей колыбели, (и Хелгар только успел подумать: странное дело, хорошо ему здесь, в осажденном городе над бездной), как он увидел из окнА каменной хижины Анастазии недалеко от каменного амфитеатра, что по потемневшему небу летят к городу странные светляки. Вдруг донесся навязчивый запах гари. Потом- сильнее. И даже тогда Хелгар подумал, что это, видать, от очага Анастазии: видать, опять пригорело что-то... Никто и понять ничего не успел, как трубно загудели пламенем, запылали соломенные тавуроминские крыши, высушенные за день пристальным глазом августовского тринакрийского солнца. Обвалившаяся горящая балка ударила его по голове и все куда-то метнулось и исчезло...Очнулся от невыносимой боли в глазу: весь мир вокруг горел и ревел оглушительным стоном, словно тяжело, трудно умирал какой-то огромный зверь. Потом понял, это его стон и что левый глаз ничего не видит. Его вырвало, в голове мутилось, и он пополз прочь от пожарища. Наткнулся на труп Анастазии, прижимавшей обугленный сверток – их сына. Он так много раз видел смерть, что давно преодолел страх перед нею, но тогда, на тавуроминском уступе, где догорал его дом, ему стало так страшно, что он, как собака с перебитым хребтом, пополз прочь, не в силах подняться, увеча локти об острые камни. Подкрепления из Константинополя, которых так долго ждали осажденные, так и не успели подойти...

Помогли, видать, его обереги: Хелгар пришел в себя,и наскоро перевязанный, превозмогая бьющую, как галерный барабан, боль в голове и глазнице, прикрываясь щитами от стрел, вывел своих варягов к гавани. Они захватили там целых три агарянские галеры (основные силы захватчиков были отвлечены грабежами) и вышли в море... А потом, перед тем как убить, варяги страшно пытали захваченных на галерах четырех ренегатов-греков. И те, выплевывая зубы с кровавой слюной, рассказали, как была сожжена Тавуромина.

Когда агаряне отбили кусок берега под Тавуроминой, то и заметили: целый день маленькие серые пичуги клевали зерно на полях, а вечером возвращались в город на горе. И так день за днем. Все знают, что птицы обычно гнездятся в крышах, а крыши тавуроминские на этих склонах были из сушеной морской травы – это все видели. Расставили силки и поймали птиц. А потом привязали к ногам птиц на длинных бечевках тлеющую паклю, и те полетели к своим гнездам в крышах.

Все верно рассчитали агаряне.

...Хелгар и около сотни его варягов, вернувшиеся в Керас[15],

были единственными, кто уцелел от большого византийского войска и флота после осады.

...Выжил выбутский варяг в тринакрийской Тавуромине, хотя ему начисто выжгло сарацинским огнем левый глаз. Он так горевал по Анастазии и сыну, которых не сумел спасти, и так винил во всем себя, что никакой радости не доставило ему почетное назначение в этерию, наемную дворцовую стражу. Тогда-то он и начал пить все крепче и чаще.

Опасная должность

А тут умер начальник стражи этериарх, здоровенный как медведь свей Олаф. Умер скоропостижно и официально – от горячки, но шли слухи, что горячка эта была более чем скоропостижной и странной, да и желтая пена изо рта во время его агонии людям сведущим многое говорила. Но люди сведущие держали языки за зубами, потому что знали: хотя и почетная, эта была должность охранять самый огромный и удивительный дворец Вуколеон, но видит Громовик, защищать от свирепых агарян города было бы, пожалуй, не так опасно. Там было ясно, где враг: оттуда летели стрелы или подожженные птицы. А в Вуколеоне враг мог говорить с тобой, смотреть приятельски и между тем – наливать тебе из винной баклаги смерть. Видно, увидел начальник варяжской гвардии в Вуколеоне что-то не предназначенное для его глаз или сказал что-то неосторожно. Живыми этериархи покидали службу редко.

1. Сколько россиян разрывало в кровавые куски на пляжах до 24 февраля 2022 года?

2. Сколько беспилотников бомбило территорию России до 24 февраля 2022 года?

3. Сколько стоил бензин до 24 февраля 2022 года?

4. Какие товары иностранных компаний можно было спокойно купить ДО 24 февраля 2022 года, имея тот же (а в некоторых областях и выше) уровень жизни, что и в цивилизованных странах?

5. Во сколько стран можно было беспрепятственно летать на отдых до 24 февраля 2022 года, ничего не опасаясь?

6. Сколько бессонных ночей ДО 24 февраля 2022 года проводил средний житель России в опасении, что в его многоэтажку ударит дрон?

7. Сколько раз до 24 февраля 2022 года средний житель России холодел от мысли, что его призовут и погонят в украинские окопы, где средняя продолжительность жизни до превращения в кровавые куски мяса или в ходящего под себя, никому не нужного инвалида без рук и ног - 48 часов?

8.Сколько российских бизнесов оказывались за несколько часов банкротами до роковых слов, произнесенных 24 февраля 2022 года?

9. Сколько детушек, которых выдрессировали скандировать "трупин-трупин-трупин" и радоваться, как дедуля бьет тонкой ножкой по мячику, уже обречены, потому что "дедуле" все равно - бить ножкой по мячику или по оторванной дроном голове одного из них, как случилось на геленджикском пляже, который не приоритет для ПВО и никогда не будет приоритетом, потому что бабы другие "мячики" нарожают...?

Исторические слова (ах, прямо Юлий Цезарь и Левитан отдыхают!) - "Я принял решение о начале Специальной Военной Операции..." ОН ПРИНЯЛ, вы помните? Он.

10. Скольким россиянам для радикального улучшения их жизни и достижения счастья так необходим ЧУЖОЙ, разрушенный, заминированный, разбитый Донбасс и другие "токмачки", учитывая, что к осени у Украины будет баллистика, которая- всё к тому идет- ЗИМОЙ обесточит БЕЗЗАЩИТНЫЕ (это уже очевидно) города России?

11. Какое "объявление о мобилизации" ждут россияне, если она УЖЕ началась? Просто все отдано на откуп "частным" бандитам- людоловам, которым государство назначило оплату за каждый "скальп", это и есть новая "мобилизация" Все уже успешно опробовано в Пензе! Далее-везде.

"КОГДА ВСЁ ЭТО КОНЧИТСЯ?!"

Все чаще спрашивают россияне.

Правомерный вопрос, ответ на который они и сами знают.

Это КОНЧИТСЯ тогда перед этим вопросом поставят одного старичка, играющего жизнями как мячиком, который все начал и который не хочет останавливаться. Но его слух устроен так, что он никогда не услышит этого вопроса, пока его не задаст одновременно МИЛЛИОН или более россиян- громко и ясно, вот тогда это начнет заканчиваться, а пока ОБРЕЧЕННЫХ детишек учат скандировать "Путин-Путин" и умиляются, как дедушка бьет ножкой в брючке по мячику, пока какие-то неведомые сво-шные инфернальные "мойры" в своих пещерах будут плести маскировочные сети и якобы сокрушаться, что останутся не у дел, так им нравится превращение детей и внуков в мясо, то И ДАЛЬШЕ будет продолжаться превращение россиян в кровавые куски тел.

Все просто.

Да, понимаю, сейчас последует список веских причин, ПОЧЕМУ миллион россиян НЕ МОЖЕТ задать этот вопрос своему повелителю.

Но тогда его не надо задавать вообще.

Потому что ответ известен.

#sapientisat

Итак, на берегах Геллеспонта случилась какая-то война, а спустя 3000 лет родились мы. Мы знаем об этой войне, потому что до нас дошли сказания о ней человека, которого условно мы называем Гомером. Впрочем, «существует даже мнение, что под именем Гомера сочинял совсем другой слепой старик» (Ремарк). Существует мнение, что их было даже несколько: уж слишком настроение «Илиады» отличается от настроения «Одиссеи».

Чтобы представить себе 3000 лет назад, представим себе 3000 лет вперед. Мы не можем себе даже условно вообразить человека 5026 года, как Гомер (певший спустя 400 лет после Троянской войны) не мог представить нас. Впрочем, мог. Он бы спросил: где твой дом? И мы бы ответили, прекрасно поняв друг друга. То есть, оставив футуристические спекуляции, если и дальше на планете сохранится наш вид homo с тем же набором базовых эмоций, то у человека будет где-то дом. В идеале, место, где все будет абсолютно знакомым, место покоя и безусловного приятия, где будут жить любимые люди, любящие безусловно и нас (в идеале), и человек будет хотеть — с войн, из космоса, из адских странствий — в этот дом вернуться. Особенно после долгих лет скитаний. Возвращение — это о том, что есть место, где тебя узнАют, если ты явишься неузнаваемыми даже для себя самого. Это там, где нас узнАют в любом обличье. По запаху, по голосу, по шраму. И ты стремишься туда, но и боишься, смутно подозревая о невозможности возвращения. Особенно после долгих лет. Ибо ни место, что ты оставил годы назад, ни ты сам, никогда не встретитесь прежними.

Гомер знал о Возвращении все. Нолан —тоже («Интерстеллар», «Дюнкерк», «Начало») — он постоянно исследует тему Возвращения Домой, как Сальвадор Дали — не обходится без своих муравьев прожорливого времени.

Я знаю о возвращении главное: есть место, куда мне при жизни никогда не придется, нельзя вернуться.

Поэтому я, мы— Одиссей…

Что нужно для того, чтобы слова/ образы пережили 3000 лет, зим, осеней и весен и остались живыми? Они должны говорить нам о нас.

Вот почему чисто иллюстративная, аккуратная, прокрустова, классическая от слова «класс»— с черной доской и белым мелом— передача классики ее убивает, не дает перейти к следующему поколению, когда стойко бдят охранители Буквальности и Верности Оригиналу. И всегда получается скучно. Да, спасибо, очень мило, поговорить не о чем, все расходимся.

Русскоязычный сегмент поутих о Нолане и чернокожей Елене, а вот англоязычный полыхает с удвоенной силой, но там копья ломаются по другим поводам. А был ли верен оригиналу Нолан, как Одиссею- Пенелопа? Суровые лондонские сантехники штудируют “Одиссею”в метро, чтобы поддержать разговор в пабе. Кембриджские профессора впервые в жизни выползают из прогрызенных фолиантов и дрожащими голосами записывают видео о Нолане, покусившемся на святая святых и пропустившем в 3х часовом фильме десяток важнейших сюжетов и перепутавшем лотофагов с лестригонами. И вообще, всем же ясно, что живут они у вод источника Артакии, а Артакия находилась у Кизика. А киклопы жили на Леонтинской равнине, на севере, где краткие ночи. И идут эти поправки и уточнения, и возмущения аd infinitum, ad nauseum... И это прекрасно. Если кто и вернулся, то это Гомер.))

В Начале было Слово — не просто метафора. В основе любой цивилизации лежит рассказ, миф, нарратив, текст, история, сюжет. Он объединяет. Это цивилизационный пароль. По нему узнают своих, отделяя их от чужих, благодаря ему чужие, освоившие его, воспитанные на нем, становятся своими.

До Библии это был Гомер.

Нужно волшебное преображение подстрочника в стихи, передающие не букву, а гармонию и смысл, заключенный в чувстве. Точный подстрочник без этого мертв. Только кровь, метафора Жизни, способна возвращать теням мертвецов в Аиде дар живой речи. Вечен спор о том, как далеко можно уйти от оригинала в его адаптации и интерпретации. Так далеко, как подсказывает талант интерпретатора/пересоздателя. Доверяйте художнику и хирургу.

Нолан знает, что в Европе идет война.

Нолан знает, что и когда снимает.

Когда отряд изголодавшихся, со слоем соли на латах, вооруженных мужчин ввалился в дом Цирцеи на ее пустынном острове и они потребовали пищи, мне почему-то вспомнилась Буча… Одинокая, безоружная женщина (плюс ее миролюбивый зоопарк), множество солдат в доме… Вседозволенность, которую дают оружие и сила… Мы знаем, чем кончаются такие ситуации во время войн во все времена… Но Цирцея была шотландской волшебницей, и в ее власти было превратить их в свиней — мощная, динамичная, сцена! Женщины и девочки в Буче, Ирпене не обладали такой силой… Гомера, описавшего зверства в захваченной Трое, не удивил бы наш рассказ. Девочку-Афину убивают ахейцы, оскверняя храм. Грабят город. Тащат на корабли награбленное. Нам уже не кажется рассказ о Трое о давно прошедшем.

Мне казалось, Нолан ведет диалог с Гомером, рассказывая ему о нас, нашем мире и наших войнах. Помещая то, чего Гомер не знает —в контекст, который остается неизменным тысячелетия. Ведь Троянская война это обо всех наших войнах — прошлых, настоящих и будущих… Это о том, как человеческую природу меняет война, и создающая, и губящая нашу цивилизацию. Разве случайно, что первый великий европейский текст — о войне?

Внезапно я все поняла. И зачем нужна была черная Елена, да еще со шрамом. И почему в Трое кричат, как в боевой хака, люди с маорийскими лицами. И почему у богини Афины — лицо актрисы Зендайи, шотландско-нигерийского происхождения. И почему Эврилох —индиец (Химеш Патель), и почему среди женихов — чернокожие. И почему Шарлиз Терон—Калипсо— совершенно не такая, какой ее изображали столетиями, а северная женщина среди дюн, и сухой травы, рвущейся из белого песка, почему на ее острове тот приглушенный, белесый, словно внутренность устрицы, свет, какого никогда не бывает в Ионическом море, и что кельтская волшебница Цирцея (Саманта Мортон)— с Гебрид — ну, совершенно же ведь гебридская кладка дома!— и что не трирема это греческая, а ладья-«дракон» викингов, и брюки! Ну какие, скажите, у древних греков брюки, одежда варварская, гиперборейская?! И почему все павшие воины бегут и бегут по бесконечному дюнкерскому пляжу Аида, с которого из никто не заберет, и их война никогда не кончается… Пока я перечисляла, вы, наверное, все поняли и сами…

Это Нолан рассказывает Гомеру и себе, как изменился наш мир, оставшийся неизменным. И что Гомер в нашем, новом мире, 3000 тысячи лет спустя, не только так же универсально актуален но и, очень возможно, опять станет тем текстом, который заменит в европейской цивилизации уходящий библейский нарратив. Видите, опять тема Возвращения.

Гомер принадлежит всем, и все принадлежат Гомеру. Он уже послужил однажды великой точкой цивилизационной сборки. Это первый текст, где герой показан в развитии (у Нолана Одиссей гораздо более статичен). В «Илиаде» Одиссей, идущий за плугом — один, и на Итаке — уже другой, уже спокойно способный на любое зверство (зачем было вешать служанок?). Отплыв от Трои, Одиссей больше не встречает людей. Он встречает смертельно опасные метафоры жизненных препятствий, которые меняют и его так или иначе. Когда, уже на Итаке, Телемах не верит, что это он, даже принявший свой, обычный облик, Одиссей отвечает ему раздраженно: “К вам никакой уж другой Одиссей, говорю я, не будет,

Кроме меня, претерпевшего в странствиях много и ныне”

В общем, принимайте меня такого, каким я стал.

Не верит ему поначалу и Пенелопа. И просит принести вниз их кровать. И Одиссей кричит, что она сошла с ума, что их кровать нельзя, невозможно сдвинуть с места, потому что он вырезал ее сам, из ствола гигантской ЖИВОЙ оливы, и эта олива корнями до сих пор в земле! И вот только тут Пенелопа понимает…

Ах, как могла бы сыграть этот момент Энн Хатауэй! Какая метафора, как жаль, что она у Нолана не уместилась.

Жаль и еще об одной не уместившейся сцене: с тенью мертвого Ахилла (видимо Нолан боялся упреков в тенденциозности). Вообще сцены “катабасиса” — нисхождения в ад, у Гомера необыкновенно поэтичные, щемящие и сильные. И вот, мертвый Ахилл, наконец, дает оценку своему выбору, который так мучал его в «Илиаде»: вечная слава, но смерть или неприметная, счастливая, спокойная размеренная жизнь обычного живого человека?

«О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый.»

Вот и ответ. Выбор был сделан неправильно. Вот и отношение главного героя цивилизации к геройской смерти вообще. У Нолана ничего этого нет, но все равно его упрекают в антивоенной тенденциозности, но, позвольте, это слова самого Гомера. Не Нолана. Желать геройской смерти было ошибкой. Лучше в мире батрачить, обливаясь пОтом, безвестным на поле, чем быть прославленным павшим героем в царстве мертвых. Да, но это говорит Ахилл, скажете вы. Но ни у одного Гомера ни один мертвый Ахилл просто так ничего не скажет…

Победа в Троянской войне предстает в “Одиссее” как катастрофа. Вспоминая ее, победители частенько плачут. Никого она не сделала счастливым. Никому она была не нужна. Никто не получил от нее никаких преимуществ. Потеряно десять лет. Большинство победителей погибли.

Это настроение настолько противоречит мальчишескому упоению битвами в «Илиаде», что некоторые исследователи считают, что у «Илиады» и «Одиссеи» разные авторы. Впрочем, люди, повидавшие настоящие войны, в итоге, почти всегда приходят к такому выводу.

Елена красива и изуродована. Война не обошла и ее. Она двулика. Она соединяет в себе две природы. Отсылка к Харви Денту из нолановского же «Темного рыцаря»? По версии Эврипида, не Гомера, после смерти Париса, Елену насильно взял себе Деифоб, его брат, обращался грубо, вымещал на ней злость, мстил за все… Возможно, отсюда и шрам? Возможно.

«Неужели это лицо спустило на воду тысячу кораблей?» (прямая цитата из пьесы Кристофера Марлоу «Трагическая история доктора Фауста», 1604) — говорит, горько издеваясь, кажется, и над собой, Менелай, полный темной силы, грубо поворачивая Елену за подбородок на пиру— «Или, хотя бы, пятьсот, а?» Менелай (Джон Бернтал) знает, что война была из-за имперских амбиций Агамемнона, за контроль над проливом, а не из-за Елены. И Елена о том же. Ну посмотрите же на меня!

Убеждают?

И финал хорош. Одиссей с Пенелопой, изгнанные за нарушенный «закон Зевса» — за жестокое убийство женихов—поднимают парус и уплывают. Потому что только дорога и море дают иллюзию побега от прежних себя, иллюзию возможности нового начала. А, может, и не иллюзию.

Мне нравится, что в фильме много бесконечного, винноцветного, громокипящего моря.

Пенелопа дождалась своего военного преступника с ПТСР, осознавшего масштаб содеянного. Они, по внутренней близости — соучастники, два сапога пара, так и у Гомера, он называет их обоих «странными». Поэтому никого лучше друг друга и не нашли за 20 лет. Она тоже насиделась за ткацкой рамой и предвкушает дорогу «за убегающим солнцем».

А муж ради нее (или постоянного движения к линии горизонта?) отказался от самого великого дара— бессмертия, которое ему предлагала Калипсо, чтобы только остался и никуда не рвался. Бессмертия, Карл! И вот, они уплывают, как и сказано было прорицателем Тиресием.

“Царский свой дом и весло корабельное взявши, отправься

Странствовать снова и странствуй, покуда людей не увидишь,

Моря не знающих, пищи своей никогда не солящих,

Также не зревших еще ни в волнах кораблей быстроходных,

Пурпурногрудых, ни весел, носящих, как мощные крылья,

Их по морям, — от меня же узнай несомнительный признак:

Если доро́гой ты путника встретишь и путник тот спросит:

«Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?» —

В землю весло водрузи — ты окончил свое роковое,

Долгое странствие.»

Но мы же знаем, и Гомер знает, что таких людей нет в островной элладской Ойкумене. И это хорошо.

Значит—словно вторит Тиресию Кавафис—«Однако торопить себя не нужно.

Пусть лучше истечёт немало лет

и стариком прибудешь ты на остров,

богатым всем, что приобрёл в пути,

щедрот не ожидая от Итаки.

Дала тебе Итака путь прекрасный.

Ты без неё в дорогу бы не вышел.

Но у неё нет больше ничего.

Ты бедною Итакой не обманут.

Мудрец, исполнен опыта и знаний,

сообразишь ты, что Итаки значат.» (Кавафис)

Но почему вернувшегося Одиссея опять «отправляют» в путь?

Да потому, что и мертвый Тиресий знал, и великий соотечественник Гомера знал: возвращение — значит смерть. А смерть это — конец пути, и встреча с Началом. И хитроумный Одиссей плыл на Итаку столько лет, потому что и хотел возвращения, и ужасно его боялся. Возвращение не только невозможно и иллюзия, оно опасно.

А, значит, надо ставить парус и плыть все дальше, «догоняя убегающее солнце». И тут умница Нолан почти цитирует теннисоновского «Улисса» —

«Плыть на закат, туда, где вечно тонут

Все звёзды запада, — доколе не умру.»

Помните? В «Илиаде» — вечный рассвет, вечный рефрен: «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос». «Одиссея» же Нолана именно поэтому заканчивается закатом.

Умный и талантливый фильм.

Я, мы —Одиссей.

A reminder: you are fully entitled to disagree with every single one of my suggestions. It’s possible that, rereading this text in a couple of days, I’ll regret having written it.

So: on the shores of the Hellespont, some war happened, and three thousand years later, we were born. We know about this war because tales of it have come down to us from a man we conventionally call Homer. Though “there is even an opinion that under the name of Homer, a completely different blind old man was composing” (Remarque). Some even think there were several of them: the mood of the Iliad differs too much from the mood of the Odyssey.

To picture three thousand years ago, let’s picture three thousand years ahead. We cannot even conditionally imagine a person of the year 5026, just as Homer (singing 400 years after the Trojan War) could not have imagined us. And yet — he could have. He would have asked: where is your home? And we would have answered, understanding each other perfectly. That is, setting aside futuristic speculation, if our species retains the same set of basic emotions, a person will still have, somewhere, a home. Ideally, a place where everything is absolutely familiar, a place of peace and unconditional acceptance, where the people we love live — and, ideally, love us unconditionally in return — and a person will want, from wars, from space, from infernal wanderings, to return to this home. Especially after long years of wandering. Return is about there being a place where you will be recognized even if you arrive unrecognizable even to yourself. It’s the place where we’re recognized in any guise — by smell, by voice, by scar. And you strive toward it, yet you fear it too, dimly suspecting that return is impossible. Especially after long years. Because neither the place you left years ago, nor you yourself, will ever meet again as you once were.

Homer knew everything about Return. So does Nolan (Interstellar, Dunkirk, Inception) — he constantly explores the theme of the Return Home, the way Salvador Dalí can’t do without his ants of ravenous time.

What I know about return, above all, is this: there is a place I will never, in this life, be allowed to return to.

That is why I — we — are Odysseus…

What does it take for words and images to survive three thousand years — winters, autumns, springs — and remain alive? They must speak to us about ourselves.

That’s why a purely illustrative, careful, Procrustean, “classic” (from the word “class”) transmission of the classics — with its blackboard and white chalk — kills it, prevents it from passing to the next generation, whenever the zealous guardians of Literalness and Fidelity to the Original stand watch. And it always turns out boring. Yes, thank you, very nice, nothing to talk about, everyone go home.

The Russian-speaking segment has quieted down about Nolan and the Black Helen, but the English-speaking one is blazing with redoubled force — though there, the spears are broken over different matters. Was Nolan faithful to the original, the way Penelope was faithful to Odysseus? Stern London plumbers are brushing up on the Odyssey on the tube so they can contribute to the conversation at the pub. Cambridge professors, for the first time in their lives, crawl out from their gnawed-through folios and record videos, voices trembling, about how Nolan has trespassed on the holy of holies, skipping a dozen crucial plotlines in a three-hour film and mixing up the lotus-eaters with the Laestrygonians. And anyway, it’s obvious to everyone that they lived by the waters of the spring of Artacia, and Artacia was located near Cyzicus. And the Cyclopes lived on the Leontine Plain, in the north, where the nights are short. And so the corrections and clarifications and outrage go on, ad infinitum, ad nauseam… And it’s wonderful. If anyone has truly returned, it’s Homer. ))

In the Beginning was the Word — not merely a metaphor. At the foundation of every civilization lies a story, a myth, a narrative, a text, a tale, a plot. It unites people. It’s a civilizational password. By it, one’s own are recognized and separated from strangers; through it, strangers who have mastered it, who were raised on it, become one’s own.

Before the Bible, this was Homer.

A miraculous transformation is needed — turning a literal crib into verse that conveys not the letter but the harmony and meaning contained in feeling. An exact literal translation without this is dead. Only blood, the metaphor of Life, can restore the gift of living speech to the shades of the dead in Hades. The argument about how far one may depart from the original in adaptation and interpretation is eternal. As far as the talent of the interpreter/re-creator allows. Trust the artist and the heart surgeon.

Nolan knows there is a war in Europe now.

Nolan knows what he is filming, and when.

When a detachment of starving men, crusted with salt on their armor, armed, burst into Circe’s house on her deserted island and demanded food, I found myself thinking, for some reason, of the Ukrainian Bucha… A lone, unarmed woman (plus her peaceable menagerie), a houseful of soldiers… The permissiveness that weapons and their force grant… We know how such situations end, in wars, in every age… But Circe was a Scottish sorceress, and it was in her power to turn them into swine — a powerful, dynamic scene! The women and girls of Bucha and Irpin, sadly, had no such power… Homer, who described the atrocities in captured Troy, would not have been surprised by our story. The girl-Athena is killed by the Achaeans, who desecrate the temple. They plunder the city. They haul the loot onto the ships. The story of Troy no longer feels to us like something long past, some barbarism impossible today. We watch the news…

It seemed to me that Nolan is carrying on a dialogue with Homer, telling him about us, about our world and our wars. Placing what Homer does not know into a context that has remained unchanged for millennia. After all, the Trojan War is about all our wars — past, present, and, unfortunately, future… It’s about how human nature is distorted by war, which both builds and destroys our civilization. Is it any accident that the first great European text is about war?

Suddenly, everything became clear to me. Why a Black Helen was needed, with a scar on her face. Why the people in Troy with Maori faces cry out a haka, a battle cry. Why the goddess Athena has the face of an actress of Scottish-Nigerian descent. Why Eurylochus is Indian. Why some of the suitors are Black. Why Charlize Theron’s Calypso is nothing like the way she’s been depicted for centuries, but rather a northern woman among dunes and dry grass tearing out of white sand, why her island has that muted, Baltic, whitish light, like the inside of an oyster, a light that never occurs over the Ionian Sea, and why Circe is a Celtic sorceress — well, of course the masonry of her house is Hebridean! — and why Odysseus’s ship is not a Greek trireme but a Viking dragon-ship, and the trousers! What trousers could the ancient Greeks possibly have had — that’s barbarian, Hyperborean dress?! And why all the fallen warriors keep running and running along the endless beach of Hades, painfully resembling Dunkirk, from which no one will ever rescue them, and their war never ends… As I was listing these, you probably already understood it all yourselves, why…

This is Nolan telling Homer, and himself, how our world has changed while remaining unchanged. And that Homer, in our new world, three thousand years later, is not only just as universally relevant, but quite possibly will once again become the text that replaces the fading biblical narrative in European civilization. You see — the theme of Return, again. Homer yet again belongs to everyone, and everyone belongs to Homer. He has already served once as a great point of civilizational assembly. This is the first epic text in which a hero is shown in development (in Nolan’s version, Odysseus is far more static). In the Iliad, the Odysseus following the plow is one man; on Ithaca, he is already another — already calmly capable of any atrocity (why hang the servant women?). Having sailed from Troy, Odysseus no longer meets people. He meets deadly dangerous metaphors of life’s obstacles, which change him one way or another. When, already on Ithaca, Telemachus doesn’t believe it’s really him, even once he has resumed his ordinary appearance, Odysseus answers him irritably — insisting, in essence, that there is no other Odysseus left to come home to him: only this man, worn down by all he has suffered on his travels, stands before him now (Fagles’s translation captures this moment particularly well).

In short: accept me as I have become, warts and all.

Penelope, too, doesn’t believe him at first. And asks that their bed be brought downstairs. And Odysseus cries out that she has lost her mind, that their bed cannot, must not be moved, because he carved it himself from the trunk of a giant LIVING olive tree, and that olive’s roots are still in the ground! And only then does Penelope understand…

Ah, how Anne Hathaway could have played this moment! What a metaphor of a relationship with roots so deep — what a shame it didn’t fit into Nolan’s film.

It’s also a shame about another scene that didn’t make it in: the shade of the dead Achilles (apparently Nolan feared accusations of bias). In general, the scenes of katabasis — the descent into the underworld — in Homer are extraordinarily poetic, poignant, and powerful. And there, the dead Achilles finally passes judgment on the choice that tormented him so in the Iliad: eternal glory but death, or an unremarkable, happy, measured life as an ordinary living man?

He essentially says: don’t try to console me about death — I would rather be alive, laboring in the fields like a hired hand for the poorest of farmers, earning my daily bread, than reign here over the lifeless dead, myself being dead.

There’s the answer. The choice was the wrong one. And that is the attitude of the hero of our civilization toward heroic death in general. Nolan has none of this, and yet he’s still accused of too modern anti-war political correctness — but excuse me, these are Homer’s own words. Not Nolan’s. Wanting a hero’s death was a mistake. Better to toil in the world, drenched in sweat, unknown in some field, than to be a celebrated fallen hero in the kingdom of the dead. Yes, you’ll say, but it’s Achilles who says this. But no Homeric dead man, let alone Achilles, ever says anything without the author knowing…

Victory in the Trojan War appears in the Odyssey as a catastrophe. Remembering it, the victors often weep. It made no one happy. No one needed it. No one gained any advantage from it. Ten years were lost. Thousands of lives. Most of the victors perished afterwards.

This mood contradicts the boyish exhilaration of battle in the Iliad so strongly that some scholars believe the Iliad and the Odyssey have different authors. Though people who have seen real wars almost always arrive at this same conclusion, in the end.

Helen is beautiful and disfigured. War did not spare her either. She is two-faced. She unites two natures within herself. A nod to Harvey Dent from Nolan’s own The Dark Knight? According to Euripides, not Homer, after Paris’s death, Helen was forcibly taken by Deiphobus, his brother, who treated her roughly, took out his anger on her, avenged everything on her… Perhaps that’s where the scar comes from? Perhaps.

There’s the old, famous line about a face that launched a thousand ships, which Menelaus, full of dark force, seems to throw at her bitterly — mocking her, and it seems himself too — roughly turning her chin toward Telemachus at the feast, adding: or maybe just five hundred ships, eh? Menelaus (Jon Bernthal) knows the war was fought over Agamemnon’s imperial ambitions, over control of the strait, not over Helen. And Helen knows it too. Well, just look at me! What does it have to do with a face?

Convincing?

And the ending is good. Odysseus and his accomplice Penelope, exiled for having broken “the law of Zeus” — for the brutal killing of the suitors — raise the sail and sail away. Because only the road, only the sea, gives the illusion of escape from one’s former self, the illusion of the possibility of a new beginning. Or maybe it’s not an illusion.

I like that the film is full of endless, wine-dark, thundering sea.

Penelope waited for her war criminal with PTSD, a man who came to grasp the scale of what he had committed. In their inner closeness, they are accomplices, two peas in a pod — as in Homer too, where he calls them both “strange.” That’s why, in twenty years, neither ever found anyone better than the other. She too has had her fill of sitting at the loom, and now looks forward to the road, “chasing the fleeing sun.”

And her husband, for her sake (or for the sake of ceaseless movement toward the horizon?), refused the greatest gift of all — immortality, which Calypso offered him, if only he would stay and never long for anything again. It was Immortality he had refused, for heaven’s sake!

And so they sail away, just as the prophet Tiresias foretold.

He must take up his oar again and wander on, journeying until he reaches people who know nothing of the sea, who never salt their food, who have never seen a ship’s crimson-painted prow or oars that beat the water like wings — and there, from a stranger he meets on the road, he will know the sign: if that stranger asks what spade he carries on his shoulder, he is to plant the oar in the earth — and his long, fated wandering will be over.

But we know, and Homer knows, that there are no such people anywhere in the island-studded Hellenic world. And that is a good thing.

And so — as if echoing Tiresias — Cavafy’s poem “Ithaka” answers the same question in its own way, urging the traveler not to rush toward the island but to let the journey itself run long, since it’s the richness gathered along the way — not whatever waits at the destination — that the voyage was really for. (You can find the full poem in Edmund Keeley’s well-known English translation.)

So, why is the returned Odysseus “sent off” again on a journey?

Because the dead Tiresias knew, and Cavafy — Homer’s great compatriot across the millennia — knew it too: to return means death. And death is the end of the road, the meeting with your Beginning. And cunning, cynical Odysseus sailed toward Ithaca for so many years because he both wanted the return and was terribly afraid of it. Return is not only impossible and an illusion — it is dangerous.

And so — one must raise the sail and sail on, ever “chasing the fleeing sun.” And here clever Nolan comes close to echoing Tennyson’s “Ulysses,” with its vision of sailing westward toward the sunset until death.

Remember? In the Iliad — an eternal dawn, an eternal refrain about Dawn rising rosy-fingered out of the darkness (as Lattimore’s translation renders it).

Nolan’s Odyssey, for exactly this reason, ends in sunset.

A clever and talented film.

I — we — are Odysseus…

Трезвон трамвая — заполошный, перепуганный, беспомощный—и я просыпаюсь.

Первая чашка кофе, и—под утренними платанами Ла Рамблы— непривычно пустой в раннее утро воскресенья, иду медленно: спешить незачем и думаю о Гауди — барселонском Леонардо да Винчи. В Барселоне они странным образом сливаются в моем сознании. Гениальность обоих совершенно необъяснима, как любая гениальность, впрочем. Оба родились в сельской местности, хотя и недалеко от центра цивилизации, но выросли, окруженные природой. Оба искали в ней форму, смысл, гармонию—и обретали. Оба вышли из скромных семей, не имевших никакого отношения к искусству. Оба были, по сути, самоучками. Оба пытались строить утопические города будущего. Оба умерли бездетными. У обоих совпадают две последние цифры года рождения. Оба в конце жизни пришли к полному расхождению с современниками, считавших их эксцентриками и шутами. Оба жили на сломе эпох. Могилы обоих были осквернены, и в местах, которые считаются их могилами, скорее всего, не их останки. И, наконец, оба не закончили главные шедевры своей жизни, прекрасно отдавая себе отчет, что у шедевра есть начало, но, как и у совершенства, нет конца. Когда у Гауди спросили, осознает ли он, скорее всего не успеет за жизнь окончить собор Sagrada Familia, он ответил: «Мой заказчик никуда не торопится.» «Заказчик» гениев действительно не торопится.

Дом в Анкиано, где родился Леонардо, 1452

Итак, Антонио Гауди-и-Корнет (к фамилии отца в Испании непременно добавляется фамилия матери) родился в деревне Руидомс, на ферме, принадлежавшей деду (на фото), недалеко от Реуса (где жила семья)— красивого и некогда соперничавшего с Таррагоной, города между морем и горами. Болезненный мальчик с внимательными, глазами цвета разбавленного неба (предки пришли в Каталонию с другой стороны Пиренеев), приедет в Барселону 16-летним и, к концу жизни, пересоздаст этот город и все представление о возможностях архитектуры. Иногда пишут: «положил начало уникальной архитектурной традиции», но как раз этого и нет. Традиция и уникальность несовместимы. Традиция- нечто воспроизводимое. А воспроизвести гения, так чтобы не получились эпигонство или пародия, нельзя. Традиции создаются талантами. Гении неповторимы и одиноки.

Дом в Риудомсе, где родился Антонио Гауди, 1852

Младшего, пятого ребенка, поспешили окрестить сразу же, ибо смерть зачастила в дом медников из Реуса, садилась в пустое старое кресло у очага, ждала и дожидалась: уходила, забрав ребенка. Из пяти детей в живых пока оставалось трое. Дочь Роса, сын Франсеск (в честь отца) и Антонио (в честь матери). Врожденный ревматизм проявится у мальчика рано, и боли в ногах при ходьбе будут мучать настолько, что ребенку купят ослика для передвижения по улице. У ослика были прекрасные уши — белесо-розового цвета внутри, как у ракушки. Врач предупредит родителей, что долго мальчик не проживет. Ограниченность досягаемого мира и самой жизни (он вскоре знал, почему родители смотрели на него так, словно прощались) заставит его внимательно относиться к каждой мелочи. В Таррагоне Антонио впервые увидит море. Плыть в воде, соленой от минералов, растворенных за несметные миллионы лет, было легко, как лететь, и никакой боли. Пляж был усыпан любопытнейшими закрученными спиралями самых разных, но неизменно совершенных форм. Он собирал их полные карманы и бесконечно рассматривал. Потом станет рисовать. Хорошо рисовать. Он любил смотреть, как отец в мастерской превращает бесформенный металл то в котлы, то в змеевики для перегонных кубов (город Реус славился виноградниками и производством алкоголя). Именно впечатления от природы в окрестностях Реуса на всю жизнь сделают его каталонским националистом особого толка — он будет одержимо любить все, связанное с природой и языком своей земли, но никогда не вступит ни в какие политические национальные движения.

Время шло, а мальчик все не умирал. Более того, приступы стали реже, он научился «договариваться» с болью. Знал, что ему можно и чего нельзя. Нельзя бегать. Должен всегда держаться за перила на лестнице, перенося тяжесть тела на руки.

В школе учился плохо, терпеть не мог зубрежку. Домашним языком был каталанский, хотя в школе и в церкви, конечно, испанский, Впрочем, испанским в Реусе его не называли: кастильский, и все. Предки отца были из Франции, окситанцами, а это самый близкий каталанскому язык. С людьми Антонио сходился трудно. Друзей было всего двое, но хороших, тоже книгочеи. Однажды, исследуя окрестности Реуса, подростки нашли развалины цистерианского монастыря Поблет, где под сводами крипты в свете факелов увидели висящих в перепончатых коконах спящих летучих мышей с мордочками химер. Они были единственными его обитателями с тех пор, как Поблет был разграблен в 1809 году наполеоновскими солдатами, а потом, в 1835-м, местные анархисты и атеисты, вдохновленные идеями Французской революции (напрасно думать, что разрушение церквей в Испании началось только в Гражданскую войну 1939 года) убили половину «белого братства» и довершили разграбление. Антонио рассматривал спящих нетопырей и задумчиво заметил, что ведь крепления их перепонок — совершенные арки (позже параболические арки станут его излюбленным элементом). Это он, волнуясь, предложил друзьям покляться, что они когда-нибудь монастырь восстановят. Поклялись. Один из друзей засел за трактат о его истории, чтобы популяризировать достопримечательность, другой предложил после реставрации брать плату за вход и так оправдать расходы, а Антонио тут же начертил план будущего здания, сделал заметки о материалах, и говорил теперь об этом постоянно.

Это было время, когда монастыри и церкви в Европе не восстанавливали, а жгли. Индустриальная революция дала мощный толчок атеизму, начатому Французской революцией. Вот и итальянские юнионисты и рационалисты заявили, что упразднят института папства, как только объединят Италию (объединение оказалось задачей полегче), заявляя, что религия—тормоз, она перестала давать ответы на вопросы современности. «Манифест» Маркса уже опубликован в Лондоне в 1848 году, где подмечалось: «буржуазия сама уничтожила прежний религиозный экстаз и феодальные ценности», утопив их «в ледяной воде эгоистического экономического расчета». Ну, что еще ожидать от Маркса!

Примерно в это время паломничество в Рим совершает Жозеп Мария Бокабелья (мы к этому персонажу еще вернемся) и с ужасом видит неизбежность уже окончательного «падения Рима», упразднения не только католичества, но и религии вообще. Интересно, что именно в Италии и Испании — вековых цитаделях католичества— в 19 веке шли такие мощные антирелигиозные процессы. Прямо по английской народной мудрости: хочешь вырасти атеиста— отдай ребенка в строгую религиозную школу.

Новое время интенсивного развития Европы началось с двух выкриков-констатаций: «Призрак ходит по Европе!» и «Gott ist tot—Бог умер!»— к ужасу тех, кто еще видел в религии «вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, дух бездушных порядков.» Ну, и опиум, конечно (эту цитату из Маркса всегда дают усеченной). Сельская жизнь и труд уже воспринимались отжившими и ретроградными. Юношей манили города —работой на фабриках, свободой и судорожными синематографами. Наука убедительно обещала пересадить с лошадей на цеппелины и буквальное светлое будущее: залитое электрическим светом. Первая железная дорога на всем Пиренейском полуострове (!) появилась именно в Каталонии (соединила Матаро с Барселоной). Сёла пустели. Крестьяне тянулись в Барселону, где были работа, электричество и будущее. Однако, лишенные привычного уклада, привычного объединительного позвоночника веры, комфортных связей внутри родного социума, тяжело работающие семь дней в неделю чтобы только поддерживать существование (продолжительность жизни не превышала 35 лет и даже воскресенье как законный выходной был учрежден только в 1904 году), многие топили безысходность разочарование в алкоголе, драках, избиении домашних, или вступали в террористические ячейки анархистов и социалистов, что, впрочем, не отменяло первых трех. Казалось, оправдывались и слова Шпенглера: «машина означает поверженного Бога», и англичанина Блейка, что раньше всех назвавшего свое время временем «темных сатанинских мельниц», когда машины начнут пожирать людей и все человеческое. Однако, пожирать людей в ХХ веке стали не машины, а идеологии, заменившие религию. Например, на поголовно воцерковленной родине автора «Братьев Карамазовых» («Ведь это, стало быть, теперь всё позволено, всё можно делать, раз Бога нет?»), несмотря на полный недостаток машин, в начале ХХ века с колоколен полетят убитыми черными птицами попы. Все страхи апокалипсиса повторяются на каждом спиральном витке прогресса, но реализуются не там, не поэтому и в неожиданных местах.

Так думала я, бредя под платанами утренней Ла Рамблы.

Но вернемся в Каталонию, которая, единственная на полуострове, по темпам индустриального прогресса обгоняла даже Англию и была промышленным локомотивом, за которым не успевали Росинант и ослик Русио остальной аграрной Испании. За прогресс приходилось платить. Каталонцам казалось, умер не только Бог, но и эстетика. Массовый туризм, сделавший рентабельной красоту, был еще в зародыше. А для промышленности красота — свойство нерентабельное, и вот— гармония готических шпилей и романских колоколен — как писали с ужасом современники— сменилась уродством фабричных труб, изрыгающих в небо городских окраин черный дым, покрывающий все. В индустриальном тоже пытались найти красоту, но с убедительностью было трудновато. Тогда большинство погрузилось в эстетическую ностальгию, возрождение ручного труда и близости к природе. Движение «Искусства и Ремесел» в Англии, «Югендстиль» в Германии и Австрии, итд. И все же, эти попытки и тогда казались обреченными, как Анна Каренина на рельсах. Этика и эстетика имеют сложную, нелинейную взаимосвязь, однако трудно отрицать, что уродство жизни как-то влияет на искривление и извращение человеческой этики.

Пустота на месте религии и природы заполнялась гневом, спекшимся с идеологиями.

Люди, чувствующие себя обманутыми в своей вере, особенно беспощадны.

Вот в какое время жил Гауди. И без понимания этого невозможно ни понять, ни оценить свершенное им.

***

В его биографиях пишут, что отец с матерью успели заложить семейную ферму и отправить выживших сыновей в Барселону. Не объясняя, что сделано это было спешно, и братья, по сути, бежали.

©автор Карина Кокрэлл-Феррe (в моих текстах НИКОГДА НИКАКОГО участия ИИ!)

На фото - дом, где родился Гауди, и дом, где родился Леонардо.

(продолжение следует)

There is no deal with Iran. It’s an illusion, an imitation. A pause. A breather.

One thing is clear. The US tried to act alone and realized it didn’t work. For a real confrontation with Iran (and potentially with China), the US needs the support of its allies — the very foundation on which the West’s entire security architecture has rested for almost a century. Trump doesn’t think decisions through, he makes them impulsively, but he differs from Putin in that he’s capable of backing off once he realizes a decision has clearly failed.

Trump needs to end the mutual reinforcement between Iran, China, and Russia, and for that — as the conflict with Iran has shown — the US NEEDS to build relations with Europe, which now de facto includes the state most experienced in the methods of 21st-century warfare — Ukraine, which possesses invaluable know-how. Moreover, Europe doesn’t hide the fact that its security depends on weakening an irrationally aggressive Putin’s Russia. Footage of the Lavra in flames against the backdrop of the night sky over Kyiv has only strengthened this feeling among ordinary Westerners.

It’s hard for a post-Soviet cynic to even imagine the reaction of an ordinary Western person to crosses on fire, to eleventh-century domes burning, bombed at night by Putin. Even as an atheist or agnostic, a Westerner has never experienced the kind of rupture with religious tradition that Bolshevism inflicted on us. For a great many people, religion remains something pure, personal, and luminous, even if they don’t go to church. So even for an atheist in the West, this bombing of the Lavra is barbarism and an irreversible PR catastrophe for the Kremlin. Not to mention Americans, who are far more religious than Europeans.

So, Trump understood that to build bridges with Europe — in order to secure its support for the inevitable resumption of the war with Iran — he needs to support Ukraine.

That’s why the G7 summit in pleasantly cool Évian, where the president of Ukraine was received by Western leaders as a complete equal at the round table, sitting in the very seat once occupied by Russia (a triumph of Kremlin foreign policy!), showed that the strategy is changing. The strategy is changing.

What is the Kremlin’s main mistake? That having made a critical error, it continues to persist in it. In an era of unprincipled “multi-vector” politics, where alliances, enemies, friendships, conflicts, and trade wars are situational, temporary, devoid of ideological extremes and fanaticism — where thunderous rhetoric today and signed contracts tomorrow, where the principle of “playing both sides” is synonymous with foreign-policy wisdom (China, Turkey, Kazakhstan, etc.) — the Kremlin has turned out to be afflicted by an irrational, fanatical, pathological desire to destroy a neighboring country. And this is incomprehensible and rather strange even to those considered its allies. No system is defined by the mistake itself — everyone makes mistakes — but by its reaction to the mistake. If the reaction is even more self-destructive than the mistake itself, then there’s no point in supporting such a country, the cynical, situational allies conclude. Xi more or less hinted as much during his meeting with Trump. There are no questions about Ukraine — Ukraine is becoming ever more closely tied to Europe’s security — but Russia stands alone.

The pause in the Strait of Hormuz (inevitably brief) will be used to weaken Russia as much as possible.

Hormuz will reopen. Cheaper oil will flow. Russia’s revenues will shrink even further.

What does victory over Russia mean from Europe’s point of view? The first task is the absence of money to wage war. No money for drones and ballistic missiles. No money to recruit mercenaries. In other words, the tactical and strategic impossibility of waging war. The second task is ensuring the political impossibility of the Kremlin waging war, diverting it toward its own growing internal problems. Ideally, both tasks are solved at the same time.

The lesson of Iran has shown — just as in the struggle against Nazism — that only the unity of the US and Europe, only the unity of the West, can ensure security and survival for everyone. No one — neither friends nor enemies — has any doubt that Ukraine is an integral part of the West.

ГЛАВНЫЙ УРОК ИРАНА

Никакой сделки с Ираном нет. Это иллюзия, имитация. Пауза. Передышка.

Ясно одно. США попробовали действовать в одиночку и поняли, что не получилось. Для настоящего противостояния с Ираном (и потенциально - с Китаем) США необходима поддержка союзников —на чем стояла вся архитектура безопасности Запада почти столетие. Трамп не продумывает решений, принимает их импульсивно, но от Путина отличается тем, что способен откатывать назад, когда понимает, что решение явно провально.

Трампу нужно окончание взаимоподпитки Ирана, Китая и РФ, а для этого — как показал конфликт с Ираном— США НЕОБХОДИМО налаживать отношения с Европой, в составе которой де-факто появилось государство, самое опытное в способах ведения войны XXI века — Украина, обладающее ценнейшими knowhow. Более того, Европа не скрывает, что ее безопасность зависит от ослабления иррационально агрессивной путинской РФ. Кадры полыхающей Лавры на фоне ночного киевского неба укрепили в этом ощущении западного обывателя еще сильнее.

Пост-советскому цинику трудно себе даже представить реакцию рядового западного человека на кресты в огне, на горящие купола XI века, который ночью бомбил Путин. Даже будучи атеистом и агностиком, западный человек не переживал такого разрыва религиозной традиции, какой обеспечил нам большевизм. Религия остается чем-то чистым, личным и светлым, для большого количества людей, даже если они и не ходят в церковь. Поэтому и для атеиста на Западе — эта бомбардировка Лавры— варварство и необратимый пиар-провал Кремля. Я уже не говорю об американцах, гораздо более религиозных, чем европейцы.

Итак, Трамп понял, что для наведения мостов с Европой—чтобы заручиться ее поддержкой в неизбежном возобновлении войны с Ираном — нужно поддержать Украину.

Поэтому саммит G7 в приятно-прохладном Эвиане, где за круглым столом президент Украины был принят лидерами Запада совершенно на равных, причем сидя на том месте, где раньше сидела РФ (успех кремлевской внешней политики!), показал: стратегия меняется. Меняется стратегия.

В чем состоит главная ошибка Кремля? В том, что совершив критическую ошибку, продолжает упорствовать. В том, что в эпоху беспринципной “многовекторной” политики, где союзы, враги, друзья, конфликты, торговые войны —ситуативны, временны, лишены идеологических крайностей и фанатизма, сегодня - громовая риторика, завтра- подписанные контракты, где принцип “и вашим, и нашим” синонимичен внешнеполитической мудрости (Китай, Турция, Казахстан итд), Кремль оказался подвержен иррациональному, фанатичному, патологическому желанию уничтожить соседнюю страну. И это непонятно и странновато даже тем, кто считается их союзником. Любая система характеризуется не ошибкой— их совершают все, а реакцией на ошибку. Если реакция еще более саморазрушительна, чем сама ошибка, то такую страну нет смысла поддерживать, решают циничные ситуативные союзники. Си примерно так и намекнул во время встречи с Трампом. К Украине вопросов нет - Украина все теснее связывается с безопасностью Европы, а вот РФ — в одиночестве.

Пауза в Ормузе (неизбежно короткая) будет использоваться для максимального ослабления РФ.

Ормуз откроют. Хлынет подешевевшая нефть. Доходы РФ уменьшатся еще больше.

Что такое победа над РФ с точки зрения Европы? Первая задача— отсутствие денег на ведение войны. Отсутствие денег на дроны и баллистику. Отсутствие денег на набор наемников. То есть, тактическая и стратегическая невозможность ведения войны. Вторая задача – обеспечение политической невозможности ведения Кремлем войны, отвлечение на собственные, внутренние, растущие проблемы. В идеале – обе задачи решаются одновременно.

Урок Ирана показал — как и во время борьбы с нацизмом, только единство США и Европы, только единство Запада способно обеспечить безопасность и выживание для всех. В том, что Украина —интегральная часть Запада, ни у кого никаких сомнений, ни у друзей, ни у врагов.

Сначала поместили его в гостиницу в приграничном городе Пыталово (!), которую он же сам и оплачивал. Затем Лощинина отправили в СИЗО-2 в Белгородской области, где держат украинцев, попавших в плен. Лощинин рассказывал, что там его пытали и избивали, содержали в пыточных условиях. Бельгийским дипломатам доступа к нему не дали (он считается российским гражданином, раз въезжал по российскому паспорту- вот если бы по бельгийскому, с визой - другое дело)

И финал: 2 июня Псковский областной суд дал ему ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ (!) лишения свободы.

Он 25 лет не жил в России, он был благополучным европейским человеком, он потерял бдительность и забыл про паранойю и цепкие щупальца Мазерлэнд. Он ехал на неделю к больному отцу. И оказался в жуткой российской тюрьме на 16 лет! Люди, будьте бдительны! Иностранцы- потенциальный обменный фонд. (В комментарии- подробности)

UPD. (DW): Лощинин родился в Москве, рос в украинском городе Сумы. Михаил пишет, что «с детства изучал английский и мечтал пожить на Западе». В 1998 году переехал в Уфу, но уже через два года уехал в Бельгию по приглашению друзей. Лощинин работал в IT-компании. В 2010 он переехал в Люксембург, а затем — в Германию.

«Я тесно сотрудничал с Русским домом и посольством РФ в Люксембурге, участвовал в организации праздников и фестивалей, форумов БРИКС. <…> Наибольшее удовольствие мне доставляло участие в проектах русских школ и детских театральных коллективов. <…> Даже если моя судьба — закончить жизнь в застенках русской тюрьмы, я счастлив, что у меня был шанс подарить много добра детям и их родителям».

Летом 2025 Михаил поехал на мотоцикле из Германии в Петербург, чтобы навестить отца, который перенес две операции на сердце. В ночь на 1 июля на границе Латвии и России пограничники спровоцировали Михаила на нарушение правил, отправив его к магазину за водой в неправильном направлении. После трех дней на КПП, Лощинина поместили в гостиницу «Дубрава» в Пыталово, где продержали почти месяц:

«Раз в неделю ко мне приезжал человек и говорил “вот-вот отпустим, потерпите еще”. <…> К сожалению, за новостями из России я совсем не следил. <…> Но по тому, что доходило из официальных источников, — радость! Культ семьи, хорошие ценности, нормальная пшеничная мука. Вот так и обманулся».

2 августа Михаила отправили в СИЗО-2 Старого Оскола Белгородской области, где содержат украинских пленных. Там ему предъявили обвинение в госизмене из-за переписки с девушкой, которая в 2022 году просила у Лощинина денег. На аватарке девушки была украинская символика. По его словам, во время переписки у нее была другая аватарка. В Старом Осколе к Лощинину применяли пытки, над ним и другими заключенными издевались, рассказывал он в письмах. Он вспоминает, что однажды его и других заключенных «согнали во что-то, что даже камерой не назовешь, скорее чулан» без вентиляции и продержали там четыре-пять часов.

«У меня забрали очки, а с моей миопией в -8,5 все, что дальше пяти сантиметров от глаз, размыто. Четкими в памяти остались только иглы и разряд электрошокера».

Пленные. В одном из писем Лощинин вспоминает о случае, когда его вели по коридору и один из надзирателей скомандовал ему «Обними его!», имея в виду военнопленного украинца.

«Я подошел к нему и положил руку ему на плечо. “Сильней обними!” Я, прижавшись всем телом к бойцу, обнял его. А он, едва заметно повернув голову ко мне, тихо произнес: “Все нормально. Держись, брат”».

Тема моего романа “Луша” оказалась вечна...

The night planned for the removal of the children was preceded by a series of strange occurrences. On the eve, camp Commandant Garinov went out onto the steppe with a few officers for a night hunt, during which he was wounded. An accident. Someone had aimed at a wolf and hit the Commandant instead. Night hunting is dangerous work — easy to miss your mark.

Aglaya did everything she could for the Commandant’s shattered ribcage in the limited facilities of the camp operating room. A car was sent from the Central Administration of Camps for Garinov. Aglaya left with the wounded man. He did not regain consciousness.

Apart from this, the hunt had been very successful. They had shot an entire litter, together with the she-wolf.

Manar came running to the children’s barrack and wept bitterly, like a small child.

‘They have shot ana. They have shot all her family.’

‘What do you mean, Manarchik? Whose family?’

‘The wolf’s. You must not do it now. Spring. And they shot them.’

He was calmed with warm milk.

Nikolai Ivanovich Klykov, the Fang, was appointed acting commandant.

Hannah was lining the back of the lorry with vatniks and blankets, while one of the camp’s drivers — pockmarked Perepelitsyn, with a face like a buckwheat pancake — stretched canvas over the top frame. The lorry stood in the garage so that no one would see the preparations. The children were being taken tonight. Hannah was going with them. Garinov had signed the permission.

‘The driveshaft’s shot,’ Perepelitsyn grumbled. ‘How are we supposed to get to Karlagov on that, and at night too! I told Garinov over and over — like talking to a wall. What if she breaks down, at night, in the middle of the steppe? Two rifles in the escort, I said. Two rifles — bollocks to that. What kind of hunters are the guards? Most likely, city boys, still wet behind the ears, straight out of school. The local wolf — the steppe one — isn’t like your Siberian, granted, but a male’ll still mass fifty kilos, I’d say. Gets his teeth in and pulls. You, doctor — you’re not even a mouthful for him. Where are you from, then, gimp? Do you speak Russian?’

‘How long is the drive to Karlagov?’

‘Five, six hours.’

Worry would not leave Hannah alone now. The lorry is not roadworthy. They could break down with the children in the middle of the night steppe.

Must bring a few more old vatniks. The children will be sleepy and hungry. Must ask kitchen to provide some milk, bread, boiled potato. Anastasia is not much help right now.

‘I’m asking — why transfer anybody at night?’ the driver kept on, fiddling with the canvas. ‘Could go in the daytime, couldn’t we. No, they say, shut up and not a word — special convoy. You don’t know what kind of special convoy this is, doctor? Garinov was already taken to the Centre, so can’t be him... And you’re lining the back of the lorry for — what? For the sick ones? Infectious, maybe?’

He asked questions without waiting for answers.

‘As for me, I’m glad it’s Nikolai Ivanovich Klykov as acting commandant now. Quite right, too — the guards always said: Garinov let your lot run loose, but Comrade Klykov stands for no nonsense. The right man for this place, the very right man. What do you think, doctor, medically speaking — will Comrade Garinov pull through, or not?’

‘He certainly will,’ Hannah said abruptly, tired of his chatter. ‘The doctors at the Central Administration are good. They’ll patch him up and he’ll be back as commandant, same as ever.’ She lied.

In Aglaya’s opinion there was almost no hope that Garinov would survive — and even if he did, he would not escape being a permanent invalid.

‘That’s what I’m saying — Comrade Garinov treats people humanely. That’s how authority ought to be. Even if it’s a camp, even if they’re enemies of the people, they’re still people. Women.’

Perepelitsyn continued babbling. At last the canvas was fully stretched over the frame, and the back of the lorry was lined with vatniks and blankets.

‘Right then, is everything ready for departure?’ came an authoritative voice behind Hannah.

Klykov.

‘Yes, sir, Comrade Deputy Commandant!’ The driver snapped to attention.

‘Is the vehicle in good order?’ Klykov said through his teeth, looking Hannah over.

‘Yes, sir, fully in order, Comrade Deputy Commandant!’

‘And who are you?’ He bored Hannah with small, squinted eyes.

She answered as required.

‘Prisoner six-two-four-two, Vesker, Article Fifty-Eight, Section Five, fi— fifteen years.’

She had recited it so many times a day that all traces of her accent had disappeared. She had also learned here to mangle her own surname, as they mangled it. It seemed safer.

Klykov drilled her with his eyes.

‘Why zero hair is not observed, you stuttering Jew? What barrack are you?’

‘In the medical unit —’

‘Well, look at that well-fed whore. Your fucking lot always find cushy places everywhere. Enough. On general duties from tomorrow. Will check myself. Your easy life is over.’

And he left — without asking anything about her role in the transfer of the children, or revoking her permission to accompany them, of which he was most likely unaware, not yet having been brought up to speed on all the commandant’s arrangements and Garinov’s orders.

The night was raw and damp. They were ready to go. Hannah with the children at the back, the guards on either side of the slit in the canvas, facing each other. A third escort in the cab with the driver. The camp was dark. The only light came from their torches.

‘Where are we going?’ little Venechka whispered.

‘Where-where, eyes square, you silly. It’s called a convoy,’ Raya whispered in his ear.

‘What about my Mama?’ Venechka began to whimper quietly. ‘She said when she gets better, she’ll take me home. I don’t want convoy. I want Mama.’

‘Right, keep it down in there!’ snapped one of the two soldiers with an accent Hannah couldn’t identify. ‘Not a sound — those were the orders. What are they doing? Where’s the bloody driver? Why aren’t we moving?’

‘Fuck knows — he’s gone off somewhere,’ answered the other and parted the canvas slightly. Hannah glimpsed the dark barracks, the camp parade ground with its crossing searchlights. The beams were shining now as though through billowing smoke from an enormous conflagration.

‘Bloody hell, look at that fog coming in!’

‘It’s just night mist — it’ll clear.’

‘Some mist. Honestly, the convoy ought to be postponed.’

‘Don’t wet yourself, Kotlov. What’s the saying — we cannot wait for nature’s favours?’ The guard on the left of the slit laughed nervously. ‘Right, nurse?’ He turned to the back and shone his torch in her face; she shut her eyes. ‘What breed are you?’

Then — Hannah had no time to understand what was happening — the suspended rail boomed out at the wrong hour, struck desperately, frantically with a crowbar.

‘Wake up, mothers! They are taking our children! Wake up, mothers! They are taking our children! They are taking them away!’

‘That’s my Mama,’ whispered Venechka, and then bellowed: ‘MA-MA-MA—’

Hannah instantly clamped her hand over his mouth, wrapped her arms around him, pulled him close.

‘Venechka, please — quiet, quiet, I beg you. It is not your mama. It is another one, a completely different mama, someone else’s mama.’

Venechka wriggled in her arms silently, like a caught fish.

‘They are taking our children — wake up, mothers!’

‘That’s done it — so much for the special secret operation,’ said a soldier quietly.

The second guard hissed into the back of the lorry:

‘Fuck! Not a sound, not a peep from any of you! Nurse — shut them up, or I will shoot you on the spot!’

The children had already frozen into stillness. All that could be heard was the frantic booms against the ringing rail and the woman shouting.

Hannah pressed Venechka against her. He stopped struggling and hugged her back, shaking.

‘This is fucking sabotage. Where the hell has the driver got to?’ The soldier with an accent asked.

‘The bitch — she’ll have all the barracks up. Bloody fog, I can’t see her. Will have to shoot to the sound alone. What are the fucking sentries doing?’

Metal clicked.

‘Don’t worry, Cross-Eyed. All the barracks are locked from outside. Nikolai Ivanovich ordered them checked. I checked them.’

‘Good thinking, Klykov’s — sound man, thought of everything.’

‘Why doesn’t someone shut her up? Where are the bloody sentries — boozing? Can’t anyone let the dogs loose? — saves ammunition for the national economy,’ the guard called Cross-Eyed let out a nervous laugh.

Shouts, commotion, running feet, boots, cursing — and a shot. Dry. A revolver.

That was the end of Valentina Mikhailovna Zotova, born 1910, formerly a physics teacher from Nizhny Novgorod.

At last, the lorry lurched; the cab door slammed; there was a furious exchange of obscenities between the driver and the guard — he was cursing his sudden diarrhoea. With a dry coughing of the engine the lorry sped out beyond the wire into the Steppe. The headlamps caught scraps of fog, the clear intervals between them growing rarer.

The guards began talking perhaps to combat their growing anxiety.

‘That was quite a shot by Nikolai Ivanovich! Took her clean, and from that distance.’

‘Very good shot.’

‘Mauser. English. Wooden stock — I saw it myself.’

‘Beautifully done.’

‘Who tipped off the prisoners that the spawn were being taken? That’s a leak of an ongoing special operation. Serious stuff. Needs looking into.’

‘Nikolai Ivanovich investigates all right, finds out everything. Not a fly gets past him.’

Hannah felt he directed these words at her.

‘Good thing he locked the barracks — otherwise who knows how many bitches might have rushed out. Could have had to put down a dozen, maybe more. Yes — Klykov knows what he’s doing. Unlike Garinov. Garinov’s a goner, I’ve heard.’

‘Look at this bloody fog! Even on the Baltic I’ve never seen anything like it. You?’

They drove for a long time. Like a sick heart, the engine struggled and skipped a beat.

‘Hey, you — what’s your name — foreigner?’ A guard called to Hannah. ‘Got anything worth eating? We need something to snack on.’

‘Boiled potatoes. Milk. Bread. Apples.’

‘Well, pass a few spuds over.’

Hannah covered Venechka with a vatnik — he had fallen asleep, not knowing he had just been orphaned — and reached into the dark for the food bag. Suddenly a hot, small hand seized hers. She startled and heard a whisper:

‘It’s me, Hannah-apa. Don’t be afraid.’

‘Manar. How—?!’ she breathed with only her lips. Why had the foolish boy stowed away with them?

The lorry suddenly listed; beneath the chassis came a series of blows as if a hammer had struck against an anvil, and the engine cut out.

‘What the devil—!’

‘That’s it — bloody broken down—!’

The guards’ torches pointed their feeble beams through the gap in canvas out into the Steppe.

The beams bounced against an impenetrable wall of fog.

They had been walled in.

The engine was silent; the driver exhausted his vast vocabulary of swearing; and silence and blindness settled over everything, oppressive in its weight.

Manar took advantage of the confusion and quietly crawled out from under the vatniks. He sat down beside Hannah. The children slept in a heap; the lorry stopping had not woken them.

Then — from either left or right, but very close — a long wolf howl arose. Two others answered it, a little further off.

Hannah went cold and seized Manar’s hand.

‘Don’t be afraid, Hannah-apa,’ he said, freeing his hand. ‘Don’t be afraid now. We will not go back to the camp. Everything is all right now.’

Hannah could not see his face, but she sensed that as he said this, Manar was smiling.

The guards opened up a panicked fire into the thickness of fog, uselessly spending their ammunition and fruitlessly trying to frighten the wolves, whose numbers were growing, judging by the chorus of voices.

***

‘Nikolai Ivanovich — Barracks Three, Four, and Six are kicking up, refusing to come out for roll call. They’ve barricaded themselves in from inside. Demanding to be told where the children have been taken. What do we do, Nikolai Ivanovich? This is a full-scale riot! The Central Administration will blame us. The secrecy of the operation has been blown. What are your orders?’

The operations officer was agitated, pale, fidgeting.

Nikolai Ivanovich smiled calmly. His term as acting commandant was beginning splendidly: with the successful suppression of a counter-revolutionary mutiny arising from the permissiveness of the soft and incompetent previous commandant.

‘Barricaded themselves in, you say? How many are registered in Six? About three hundred?’

‘Two hundred and seventy-five. I’ve put the men on alert. We’ll knock the doors in, then shoot the ringleaders in front of everyone — as a deterrent. But it spreads...Three whole barracks in riot. Unprecedented. There are eight thousand of them in the camp. We’re hugely outnumbered. We need to call administration for reinforcements—’

‘Stop fidgeting, Voronov,’ Nikolai Ivanovich said comfortably, reaching for a cigarette. ‘I ordered the barracks locked from the outside last night. Who unlocked them?’

‘Well, we had to — slop buckets to take out, roll call, work quota to fulfil... We need reinforcements.’

‘Stand your men down.’

‘H-how, stand down?’

‘Very simple. Tell your men — no roll call, work can wait. The bitches will have their work quota doubled and trebled later. Tell your men to go back and lock all the barracks from the outside. Seal them. No bread. No water. No emptying the slop buckets. One week. Two weeks. Three. Though I don’t think it will take that long. By the third day they’ll be begging us to unlock and tearing the ringleaders apart with their own nails — from thirst, hunger, and knee-deep in filth and stench. That’s all there is to it. And we’ll call the administration once the counter-revolutionary Trotskyist mutiny has been heroically suppressed by the guards under the ideological guidance of the security officers and the operational leadership of acting Commandant Comrade Klykov. Is my order clear?’

‘Yes, sir, Comrade Klykov!’ The young security officer smiled with admiration.

‘Here, take one to calm yourself. The good ones, American, lend-lease.’

He stepped to the table and, with still-trembling fingers, took a cigarette from the packet with a yellow camel that the commandant held out.

Anastasia Borisovna Svirskaya passed through the now empty dormitory for the older children, entered the infant’s dormitory and stood in the middle. The fed infants — the oldest of them about a year old — watched her with attentive eyes from their small, barred cots. Yesterday’s night fog had completely dispersed, and through the two rectangular windows — set high near the ceiling, and without bars — the cheerful spring sun was streaming in.

Dust motes danced in a sunbeam above Anastasia Borisovna’s head.

‘Good morning, my children!’ she said loudly. ‘Repeat after me: Good morning! No, I have not gone mad — though that would be understandable. I know you cannot yet speak or even understand what these words mean. But as long as I live, I will say this to you every day. Even after they take you from here, your small heads will retain somewhere deep inside a distant memory that someone once said good morning to you every day, and that before sleep you heard beautiful words. It will be a little harder to make beasts of you. Human civilisation, my children, began and is retained with precisely such small things.

Do you know, children — I have finally understood that the three witches are the most important characters in Macbeth. And why? Because they remind us: evil has a limit, beyond which retribution is inevitable. Birnam Wood shall come to Dunsinane!’

Anastasia brought her arm down in an actor’s sweeping gesture, disturbing the motes in the sunbeam.

‘Even when, from the standpoint of our human experience and logic, retribution seems impossible — the impossible happens nonetheless — snap! — just like that, when evil crosses the final line, beyond which the quantity of evil becomes too great even for Universal forces to bear. I am crying from joy, dear children. How could I, foolish creature, have forgotten! It has happened before. Shakespeare, and mene, mene, tekel, uparsin. How could I have forgotten? Aglaya is wrong. Evil does not destroy itself for no reason — it collapses following the universal law, which works to preserve the humanity still within us. It happens when properly raised people with humanity in their hearts cannot, will not, endure it any longer. When their numbers become great enough. I will not live to see it, but you will. You will manage everything, you will learn everything. I am crying, my children, but these are tears of joy. And therefore — good morning to you! Even if it sounds like mockery now, because this morning is particularly bad. But, remember: even such a small thing brings closer the inevitable downfall of this accursed place, all of such accursed places! Not I, but you will yet see: Birnam Wood will march, will march, because Dunsinane is doomed — it has crossed the final line. Doomed, though it does not yet know it. But I do.’ Anastasia Borisovna was smiling through her tears. ‘So, there is nothing to cry about. Nothing at all. Good morn-ing, children. You will learn to say this, you will not betray our humanity!’

She wiped her tears, sniffed the air, and laughed:

‘Right then —and now it is time to change as I can smell something coming from Kolenka! We start with you, shall we?’

Сейчас необходимость в Западе у Сталина отпала.

(Цецилиенхоф, где проходила Потсдамская Конференция)

Итак, 12 мая Черчилль с Клементиной возвращались с аэродрома на Даунинг-стрит (на которой ему оставалось обитать недолго, но он пока об этом не знает), видели на улицах продолжающееся ликование, начавшееся 8 мая, в день, когда капитуляция была подписана, и Уинстон напишет потом в мемуарах, хотя все это напоминало то ликование, когда окончилась та, другая война, вот только этот праздник омрачал нарастающий страх перед гигантской, почти двенадцатимиллионной, армией диктатора, остававшейся в оккупированной, по сути, Европе...

Более того, теперь это уже новый президент США был заинтересован в сталинской помощи для разгрома Японии (основной театр войны для США был на Тихом океане, а не в Европе), и новый президент боялся делать резкие движения, чтобы не раздражать Сталина.

Историки и биографы до сих пор ищут причины, почему Черчилль не полетел на похороны Рузвельта, с которым, как полагали, его связывала дружба. Ведь это предоставляло ему исключительную возможность первым встретиться с Трумэном (тот чуть ли не боготворил Черчилля как героя), повлиять на нового президента в тот момент, когда тот был немного растерян свалившейся ответственностью и особенно открыт для впечатлений и влияния. Но Черчилль не поехал, приведя какой-то не слишком убедительный предлог, изложенный в записке королю (это отсутствие, кстати, не пройдет незамеченным, и президент США Джонсон тоже не приедет на похороны Черчилля, как в том еврейском анекдоте).

Думается, Уинстона сильно задело в Ялте то, какое явное предпочтение Рузвельт оказывал Сталину и как не считал важным Польский вопрос, который для Черчилля казался основным для будущего Европы. Известно, что в день своей смерти Рузвельт писал Черчиллю ответ на его телеграмму: «Надо всячески минимизировать разногласия с русскими, они постоянно возникают, но в итоге все как-то благополучно разрешается». Телеграмма была отправлена, а спустя несколько часов Рузвельт был уже мертв.

(Потсдамская Конференция)

26 мая Трумэн не придумал ничего лучшего, как прислать к Черчиллю в загородную резиденцию Чеккерс для разговора о будущем Европы одного из помощников покойного Рузвельта (от него «унаследованных»)— Джозефа Дейвиса—человека с худым и нервным лицом и глазами в темных полукружиях. И слушая его Черчилль поймет, до какой степени Рузвельт в последние годы и месяцы жизни был окружен людьми с про-сталинскими и про-советскими убеждениями. Юрист Дейвис был послом США в Москве, восхищался СССР настолько, что написал книгу, по которой сняли фильм. Кстати, отметим на полях, что это именно для его жены Марджори, наследницы огромной пищевой империи, был в 1920 году построен во Флориде романтический, сказочный замок Мар-а-Лаго, неожиданно оказавшийся в центре современной американской политики (пишу в 2026-м), вот ведь как причудливо перетасовалась колода! Итак, на «даче» Черчилля появляется этот сказочно состоятельный сторонник сталинизма и коммунизма Джозеф Дейвис.

Черчилль вкратце описал ситуацию: Сталин, получивший огромную силу в Европе и уже формирующий в зоне своей оккупации коммунистические марионеточные режимы и репрессируя всякие попытки оппозиции, может, после вывода американских войск, может решить не останавливаться на Восточной Европе, а —через лежащую в руинах Германию, где останутся только британские войска, по численности (2-3 миллиона) неимоверно уступающие несметной сталинской армии, спасенной от поражения в 1941-42 году и неимоверно усиленной Западом поставками по ленд-лизу (поставки начались уже осенью 1941 года)—и через только формирующую вооруженные силы Францию— пойти дальше, до самого Ла Манша.

(Клементина Черчилль в СССР)

Так есть ли у западной коалиции план в случае такого сценария? Кстати, именно эта ситуация будет описана в пункте (4) его Телеграммы Трумэну «Железный занавес» 12 мая 1945 года, именно в ней было впервые употреблено это выражение, повторенное в Фултоне. Дейвис ответил, поджав губы, что «извините ради бога, но вы предлагаете остановить Сталина? Вам не кажется, так мог бы рассуждать Гитлер?». Только дипломатический статус гостя и британская выдержка Уинстона удержали от того, чтобы не схватить наглеца за шкирку и не вышвырнуть за дверь. Черчилль все сильнее оказывался в политическом одиночестве в своих опасениях, и только Клементина, после семинедельной поездки по СССР написавшая баронессе Ратбоун о том, какой зловещей и абсолютной властью обладает сталинское правительство над своим народом, понимала: опасения верны.

Намерением президента США, естественно, было как можно скорее «вернуть наших парней домой».

Героический «Дядя Джо» с добрыми усами, коммунизм и СССР в восприятии послевоенного Запада и в Европе, и в Америке достигли апогея своей популярности в ХХ веке. Даже в британском парламенте окажутся два депутата-коммуниста, нечто неслыханное ранее. Черчилль предложил как можно скорее, пока не начался вывод американских войск, назначить новую конференцию союзников и потребовать от Сталина самых серьезных и окончательных ответов. Сталин согласился, но не ранее 15 июля (ожидая, что к этому времени американцы уйдут, и его позиции еще более укрепятся). Черчилль возразил, что это слишком поздно (по той же причине). Трумэн согласился со сталинской датой, но черчиллевским названием «Терминал», что означает и последнюю остановку, и заболевание без надежды на выздоровление.

…Сталин опоздал на сутки. Только через сутки его царский (музейный) поезд прибыл на полуразрушенный вокзал Потсдама. Сталин солгал, что его задержал Мао, хотя, как выяснилось впоследствии, это он заставил Мао томиться в приемной почти целый день (Сталин любил опаздывать и заставлять себя ждать). Историк Фенби заключил, по своим источникам, что в тот день у Сталина был легкий инфаркт, который держали в страшном секрете и от которого он оправился за сутки.

На тенистых улицах Бабельсберга, под Потсдамом, в живописном районе великолепных лесных вилл у озера, где размещалась бывшая киностудия и уютно увитый плющом фахверковый дворец Цецилиенхоф, последняя резиденция Гогенцолернов, предназначенный для заседаний Потсдамской конференции, трудно было поверить, что рядом — страшные руины Берлина, по которым бродят в поисках пищи бездомные, оборванные, обезумевшие от голода, потерь и насилия обнищавшие немцы, трагически поверившие двенадцать лет назад в иллюзию великого Рейха. На Бабельсбергских виллах даже сохранилась мебель и расстроенные рояли, но вода была такого плохого качества, что врачи обоснованно опасались эпидемии дизентерии. Черчилль шутил, что предпочитает алкоголь, поэтому, бояться нечего, но здоровье его, по воспоминаниям младшей дочери Мэри Сомс, которая сопровождала его в поездке, оставляло желать много лучшего: напряжение военных лет сказывалось, Черчилль был на конференции самым старшим из лидеров.

Бабельсберг находился в советской зоне оккупации. Перед дворцом уже успели выложить ярко-красную клумбу из гераней в виде звезды. Сталин вел себя так, что ни у кого не оставалось сомнений, кто хозяин, и Мэри запишет, что в своем белоснежном кителе генералиссимуса с золотыми погонами, уже выглядел памятником. Безопасность Сталина обеспечивала почти тысячная личная охрана. Все виллы американской и британской делегации были снабжены подслушивающими жучками, как и в Ялте, поэтому Сталин настаивал, чтобы заседания начинались не ранее 4 часов дня: он прослушивал записи разговоров и готовился.

И все же, опоздание Сталина к началу Конференции означало, что у Черчилля и Трумэна был целый день для более близкого знакомства, общения и разговоров. Вместе, хотя и в сопровождении советских спецслужбистов, они поехали в Берлин. Черчилль хотел увидеть Рейхсканцелярию Гитлера, который вот уже десять недель как покончил с собой. На месте его кремации, среди развалин и щебня, оставалось обугленное пятно и лежали канистры от бензина…

«Почему, когда поражение стало неминуемым, он не сказал: я сдаюсь, но пощадите мой народ, а требовал от всей нации такого же самоубийства?» — напишет потом об этом дне Черчилль.

После разговоров с Трумэном, Уинстон несколько воспрял духом: он увидел понимание своих тревог.

Удалившись на приличное расстояние от сопровождавших советских «сопровождающих», ловивших каждое их слово, Черчилль сказал президенту, что победа не кажется ему победой, что неизвестно, ничего о том, что происходит на оккупированной Сталиным территории, что доходят слухи о массовых арестах и депортациях, расправах над политической оппозицией, что шестнадцать польских представителей правительства в изгнании, приглашенные в Москву для переговоров о будущем Польши, просто не вернулись назад, что коричневый кошмар для Восточной Европы сменился красным, и сделать ничего нельзя, потому что двенадцатимиллионная армия Сталина—это аргумент, которому Западу нечего противопоставить, что уже на конференции в Сан Франциско стало ясно, что кривой кирпич заложен в основание всей архитектуры организации объединённых наций, этой организации, в которой Советы не только получили право вето, но и добиваются запрета на всякие осуждающие свои действия резолюции, что победа пиррова, my friend…

Именно тогда, рядом с развалинами Рейсхканцелярии, убедившись, что никто не может слышать, Трумэн внимательно посмотрел на Черчилля и сказал, что ожидает одного важнейшего известия, которое, в случае положительного результата, изменит всю расстановку сил настолько, что американских солдат не потребуется посылать в Японию и войны можно будет оканчивать за часы вместо лет, и даже многомиллионные армии станут бессильны, и не потребуется участие Сталина в войне с Японией, где император тоже идет на самоубийство народа, потому что Сталин потом, наверняка потребовал бы себе пол-Японии. Черчилль не улыбнулся на попытку шутки.

«Я спрошу его завтра, может он действительно хочет заполучить себе весь мир?» - спросил не знакомый с «теорией мировой революции», осунувшийся от бессонных ночей и искусанный комарами Черчилль (с озера налетало их множество), и добавил: «Откуда вы ожидаете известие?»

«Из Мексики»

«Когда?»

«Завтра», — был ответ.

…Когда делегации рассаживались за круглым столом Большого зала Цецилиенхофа, Сталин был весел необычайно. Он даже сказал Черчиллю, что решил бросить трубку и начать курить сигары, на что тот быстро парировал:

«Не делайте этого, Джо, не то мир подумает, что вы попали под британское дурное влияние».

…Когда Трумэн отведет Сталина в сторону после одного из заседаний и скажет ему, что 17 июля получил известие об обладании Соединёнными Штатами оружия труднопредставимой, сверхъестественной силы, тот улыбнется:

«Вот и хорошо, уверен, что вы найдете ему применение против Японии»

Потом Трумэн скажет Черчиллю:

«Кажется, он не понял, о чем я ему сказал. Подозрительно то, что он не задал ни единого вопроса. Ни одного.»

Теперь уже хорошо известно, почему Сталин не задал ни единого вопроса, почему остановил свою армию там, где остановил и решил, что, учитывая “новое обстоятельство”, лучше ему соблюдать договоры с союзниками…

Если бы ушли американцы, у Европы просто не было бы шанса уцелеть. Реализовалась большевистская доктрина “мировой революции” и ГУЛАГ раскинулся бы до Атлантики. США спасли Европу не только от Гитлера, они спасли ее и от Сталина в 1945-м...

2005 год. Еще казалось, что возможна свобода в России, хотя бы и такая, и —абсолютно невозможна война в Европе.

Еще казалось, что рыночная экономика сама, без усилий, сформирует институты свободы и демократии. Агнец возляжет со львом. “Они охотно прощают вину и оскорбления своим врагам и, одержав над ними победу, оказывают им благодеяния. Если постановлено разрушить неприятельские стены или казнить кого-нибудь из неприятелей, то это производится в самый день победы над врагами, после чего они непрестанно оказывают им благодеяния, говоря, что целью войны является не уничтожение, а совершенствование побежденных.” (Кампанелла)

Еще казалось, что вот он, конец истории, наступление Золотого века. Ну, почти.

Еще по Красной площади чеканят шаг союзники— британцы и американцы в форме Второй мировой, звучат шотландские волынки. Путин встречается с престарелыми покаянными солдатами вермахта, привезенными Шредером. Кто старое помянет...

Еще столь многим кажется, что этот бесцветный, щуплый, полупрозрачный, как сырая креветка, человечек с обиженно-колючими глазками, что смотрят на весь мир как на подследственного; лидер, назначенец Ельцина, выскочивший как чертик из табакерки, к которому сейчас рекой льются деньги Запада и Востока за поставки черной крови его земли; “мистер Путин”, который набирает безумную популярность в обнадеженном мире и в стране (профессиональная пропагандистская машина успешно продает идею, что это он, он принес порядок и стабильность в страну, раздираемую беспределом 1990х); которому так важно казаться выше, больше, мощнее, мачистее, мускулистее и сильнее, чем он есть, это — “наш сукин сын”! Как самого высокого гостя его принимает королева Великобритании Елизавета II, Путин делает ручкой Лондону из окна королевской Золотой кареты. Подписаны договоры с Европой о нефтепроводах по дну Балтийского моря, скоро хлынут реки дешевой нефти, взлетит экономика Германии, все сильнее зависимой от тонкогубого человечка-креветки. Для что там— Германии! Россия не просто принята Западом: вся хваленая Европа ест у него с бледной руки! Над уверенной в своем безопаснейшем будущем Европой — ядерный зонтик США. Над путинской РФ — плотный, затяжной золотой дождь, который убедит во всемогуществе, превосходстве и полной свободе действий хоть кого. Впервые появился шанс сделать Швейцарией огромную страну, перманентно убого живущую и убого умирающую, отставшую за 70 лет глухой изоляции, распадающуюся до самых основ по два раза за век! Но теперь все будет иначе, не так ли? Будущее России в лоне Западной цивилизации кажется неизбежным. Империя еще имеет шанс пересобраться “нравится - не нравится- терпи...” ведь постсоветское пространство (за редким исключением) тоже ест с руки. Любят дешевую нефть. Боятся. Знают. Помнят...

Итак, 2005 год — 60-летие Победы над нацизмом. 53 (пятьдесят три!) страны мира — почти все самые влиятельные державы планеты представлены первыми лицами на этом путинском параде (кроме Британии—Тони Блэр прислал вице-премьера Прескотта). Кроме стран Балтии и Грузии: они отказались.

Они сидят рядом - президент США и РФ. На параде также присутствуют главы ООН, других важнейших международных организаций планеты. Конец истории?

Да, есть мелкие неприятности вроде непонятных взрывов домов, чеченской войны, бомбардировок Грозного, посадок “Юкоса” и других “сугубо внутренних дел”, ну, еще, испытания ракеты “булава”, отклонение РФ резолюции МАГАТЭ по противодействию создания Ираном ядерного оружия, а еще неприятно Москве, что Буш вдруг посетил Латвию и Грузию, все сильнее показывающих недоверие Москве, непокорность и несогласие, а там Буш даже произнес слово “оккупация”, за что его отчитал Владимир Соловьев, но все это мелочи, не так ли? Цитата из лентыру от 2005 года: когда корреспондент российского телеканала НТВ Владимир Соловьев (!) в ходе интервью напомнил американскому президенту, что решение об оккупации стран Балтии принималось еще во время войны на тегеранской и ялтинской встречах лидеров стран антигитлеровской коалиции, среди которых был и президент США Франклин Делано Рузвельт, Буш спорить с этим не стал и признал, что Америка наряду с СССР несет свою долю ответственности за послевоенное устройство Европы.” Не противоречил. Президент США. Соловьеву. Мы все взаимозависимы. Жуем одну жвачку. Западный послевоенный либерально-демократический миропорядок —высшее достижение человечества—вечен. Американское лидерство и могущество доллара как резервной валюты непоколебимо и продолжится 1000 лет. В Китае рыночная экономика, растущая как на дрожжах, приведет к росту среднего класса, который всегда требует полной демократизации страны и упразднения компартии, не так ли? Те же процессы уже запущены и в России. Не сразу, но все получится.

Голоса пессимистов и правозащитников тонут в потопе золота, нефти и страусиного исторического оптимизма.

Как полезно оглядываться назад, поднимать дерн новостей и находить тлеющие угольки: те самые, из которых разгораются пожары исторических катастроф.

2026 год. В Европе ПЯТЫЙ ГОД полыхает страшная война. Запад разделен. Европа больше не защищена ядерным зонтиком. А что же человечек-креветка, начавший разрушение послевоенного западного миропорядка? Он стар, притворяться могущественным и уверенным, что “все идет по плану” все труднее, им все меньше довольны даже “отряды Путина” в гериатрических клиниках, ширится странное явление критики власти - “боняпартизм”, от золотого дождя осталось несколько струек, да и это нужно тратить на горы военного железа, разрушающего не только украинские жизни и города, но и свою опять весьма больную экономику, малый бизнес разоряется, изоляция наглядна, безопасности больше нет в своей стране, он не может не воевать и обращается с миром как обиженный импотент, что избивает женщину за свое бессилие, виня ее. Его главный успех — это влияние на президента США (шаткое) в совместном разрушении послевоенного миропорядка, но, если быть честными перед собой, наш комфортный миропорядок, в котором мы могли очень долго позволить себе выдавать желаемое за действительное, увы, перестал соответствовать меняющемуся миру и сидел в инвалидной коляске парализованным задолго до 2014 года, а с 2014- деградировал окончательно. Это не хорошо и не плохо. Это так. Любая слишком длительная стабильность —Pax Бюрократика— заканчивается застоем и деградацией усталой и перекошенной идеологии. Запад сформировал свою жизнеспособность в серии кризисов, это неотъемлемая системная динамика его природы. Саморегуляция. Кризисы отсекают нежизнеспособное, мертвое, обеспечивая развитие живому в системе. Так было веками. Так было всегда. Без кризисов Запад хиреет, и доля мертвечины увеличивается. Он, увы, заточен на преодоление кризисов. Конца истории не будет. Это смерть системы. Украина и болезненное, в самый опасный момент, отсоединение США от Европы дали нам, Европе, запоздалый “волшебный пинок”. “Поднимите мне веки!”

Подняли.

Смотрим. Видим.

Что-то надо делать.

А что же парад Победы в Москве 2026-го? А ничего. Украина делает в небе над РФ что хочет, и она не гарантировала обеспечение безопасности парада на Красной площади. Вже звини. Не приехал не только ни один лидер из сколько-нибудь влиятельной страны, пусть даже региональной, но даже с постсоветского пространства будет только один: губернатор провинции Беларусь. Еще обещали приехать, кажется, Лаос, Абхазия, Осетия, и Сербия, что ли? Бедный Фицо, страдающий от тяжелой нефтезависимости, обещал показаться, но сказал, что возложит цветочки и —быстрым шагом подальше от Красной площади: мало ли что... Пашинян (даже он!) сослался на чрезмерную занятость: выборы, мол, то да се. Раньше посмел бы. Не иначе, занят тем, что строчит проект ассоциации с ЕС и НАТО! Азербайджан вообще ничего не объяснил, но и так ясно: главный парад демонстрации верности вассалов был послан. Никого. “Полковнику никто не пишет.”

Не нужны никакие изощренные аналитики, чтобы, бегло взглянув на трибуну главного, до слез опошленного действа, давно потерявшего изначальный смысл, увидеть с потрясающей наглядностью все достижения и итоги правления Путина и определить на глаз геополитический ВЕС путинской России в современном мире, несмотря на все бессильно-грозные истерики пропагандистов. “ты взвешен на весах и найден очень лёгким; и далее по тексту, мене, мене, текел, уфарсин.”

А если ближе к культурному контексту, то, кажется, реализовалась “спецоперация” Разбитое Корыто.

Если и должен кто-то праздновать сегодня, то это Украина, совершившая невозможное.

Чем может кончиться Вторая стадия распада СССР, которую наблюдаем - предмет отдельного исследования. „Свобода - это то, что мы делаем с тем, что с нами делают.“ (Сартр).

С настоящим вас Днем Победы, друзья мои, он сегодня, 8 мая!

Не будем обсуждать “забытые” сражения союзников с нацистами весь 1939 год—в Атлантике, Норвегии, Италии, Африке, Италии итд, когда Сталин испытывал глубокое удовлетворение происходящего, вокзально ожидая падения Британии, но обсудим, что “забыли” и другое: 28 марта 1945 генерал Эйзенхауэр—не известив об этом Черчилля—отправил Сталину телеграмму, что в Берлин союзники входить не намерены. Американскому солдату нужно домой, а дальше пусть европейцы разбираются сами. У Америки свои интересы, у Европы-свои. Берлин оставляли Советской армии.

Рузвельт умирал. Сознание его становилось все более сумеречным. Сталин, наверняка, не поверил своим глазам, получив сообщение. Союзники оказались идиотами, ведь кто войдет в Берлин, тот и победитель. Он улыбнулся в усы и надиктовал ответ, что решение президентом принято совершенно “правэльное”, и «Берлин патэрял свое стратегическое значение». И тут же устроил «забег» между своими маршалами, кто из них первым возьмет Берлин и закрепит в глазах всего мира и для Истории символ победы Сталина над Гитлером.

Советская армия была рядом с Берлином, а союзники – в 200 километрах от него.

Обо всем окольными путями узнал Черчилль и тоже, как и Сталин, не поверил своим глазам. Он написал Рузвельту, что если союзники не войдут в Берлин вместе с русскими, это станет огромной исторической ошибкой, зачеркнет все великие усилия и жертвы союзников в борьбе с нацизмом и закрепит Сталина как единственного победителя. Рузвельт и Эйзенхауэр, который поддержал президента, не сдавались. Рузвельт ответил вежливо, но непреклонно. Решено. Берлин возьмёт советская армия. End of story.

Черчиллю ничего не оставалось, как принять это решение: еще хуже было обнаружить раздор в рядах союзников.

Уинстона не слышали.

И тут Сталина подвели его паранойя и цинизм.

3 апреля он отправил любящему его Рузвельту весьма оскорбительное послание. Будущий Генералиссимус обвинял Президента в тайном сговоре с гитлеровцами о сепаратной капитуляции за его спиной, в Берне. Переговоры такие действительно имели место, но американцы настаивали в их ходе на безоговорочной капитуляции Германии, и повторяли это с регулярностью автоматов. Из переговоров поэтому ничего не вышло, они окончились ничем. Это было чистой правдой. Но Сталин, естественно, не верил, ему мерещились «американо-гитлеровские войска». Он писал, что союзники вооружают гитлеровцев против Москвы и предъявлял Рузвельту другие тяжелейшие обвинения. Президент был оскорблен, он старомодно считал порядочность необходимым качеством даже для политика, а Сталин приписал ему собственный цинизм и проецировал свою паранойю.

Этого Рузвельт вынести не мог. Он ответил, что ничего подобного на швейцарских переговорах не обсуждалось, что Америка верна союзническому долгу, что он не может поверить, что…

В общем, идеалисту-аристократу трудно понять параноика, привыкшего к массовым расправам за одно лишь подозрение, и даже без него.

К тому времени Сталин уже учредил марионеточное правительство в захваченной Польше, из-за которой Запад и начал войну с Гитлером. в 1939 году.

Сталин уже захватил Румынию, с ее нефтяной добычей и учредил там правительство при деятельном участии “демократического” НКВД. Оперативные планы сражений с гитлеровцами и продвижения СССР на Запад поступать перестали. 11 апреля взбешенный Рузвельт пишет Черчиллю: «Теперь я вижу, что Советы действительно становятся проблемой…»

Поздно...

12 апреля Рузвельт в Уорм Спринг, проснувшись, жалуется на головную боль и что у него не поворачивается шея, но он все -таки позирует для портрета художнице Полли Делано. На ее вопрос, нравится ли ему Сталин, Рузвельт отвечает: «Да, но, сдается, он все-таки отравил свою жену.»

1:15 Рузвельт теряет сознание.

3:55 Президент мертв.

Трумэн, которого ввели в курс дел, поражен враждебным тоном сообщений Сталина. Он говорит, что соглашения с Хозяином СССР — это «улица с односторонним движением». 22 апреля он встречается в США с Молотовым. Молотов уверен в себе. Советская армия уже в пригородах Берлина. Президент США настаивает, что в странах зоны советской оккупации должны быть позволены свободные выборы. Он настаивает, что Правительство Польши в Изгнании должно участвовать в польских выборах на равных и без “наблюдателей” из НКВД. Молотов говорит, что это невозможно – все эти так называемые демократические правительства – фашисты и нападают на советских солдат. Трумен отвечает, что советская пропаганда его не интересует, что те, кто не хочет советской власти в своих странах, не могут называться фашистами.

Трумен повысил голос.

«Со мной никогда в жизни так не разговаривали» - обиженно поджимает губы Молотов.

«Выполняйте договоры, и с вами не будут так разговаривать», - отвечает новый Президент США.

Трумэн звонит Черчиллю. Разговор был долгим.

Через три дня армии союзников выступают на Берлин, понимая огромное историческое, политическое и символическое значение своего присутствия в поверженной столице Рейха.

Черчилля услышали.

Трумэн спас ситуацию.

(по материалам книги Jonathan Fenby, Alliance. The Inside Story of How Roosevelt, Stalin & Churchill Won One War and Began Another)

О необходимости противостояния цивилизованного мира варварству агрессоров в Украине; о печальном расхождении интересов США и Британии, об опасности изоляционизма в наше время великих потрясений, когда цивилизованный мир разбивается на осколки, опасно фрагментируется и ослабляется.

Кстати, шутка Чарльза по поводу Белого дома относилась к тому, что британские войска действительно сожгли Белый дом 24 августа 1814 года во время Англо-американской войны (1812–1815). Это произошло после битвы при Бладенсбурге, когда британцы заняли Вашингтон и подожгли его, включая президентскую резиденцию, в отместку за сожжение американцами общественных зданий в Йорке (ныне Торонто, Канада) годом ранее.

«Из горьких разногласий 250-летней давности мы выковали дружбу, которая превратилась в один из самых значимых союзов в истории человечества, — заявил он Конгрессу. — Я всем сердцем молюсь о том, чтобы наш союз и впредь защищал наши общие ценности вместе с нашими партнерами в Европе, в странах Содружества и по всему миру, и чтобы мы не поддавались призывам к все большей замкнутости».

Никому другому подобное не сошло бы с рук. А его слушали и аплодировали стоя, с овацией. Особенно, когда он сказал об Украине.

И дело не только в том, что мир соскучился по человеческой речи с трибуны как настоящему сложному искусству, которое мы потеряли в век всеобщей упрощенности и примитивизации.

А еще и в том, что в мире “трансакционной” беспринципности политики и “многовекторности” должен быть кто-то, кто напоминает о “векторе цивилизации” и ЦЕННОСТЯХ, не только о ЦЕНЕ.

“Он знал цену всех вещей, но не понимал ценности ни одной вещи”. Вот для чего нужны короли.

Для напоминания того, о чем политики забывают. Черчилль, несомненно, аплодировал бы своему королю.

Легионы фальшивых «тореадоров» с перетянутыми талиями и «кармен» с пошлейшими цветками в волосах, старающиеся децибелами каблучной чечеточной дроби заглушить бездушие своего танца, в котором — только полый звук, преувеличенные жесты, лихорадочная тряска оборок, вибрация огромных пластиковых колец в ушах и «р-р-роковое» выражение подсурьмленных глаз.

Это фламенко — эрзац, когда подвыпившие туристы хлопают во время танца в ритме то ли «во саду ли, в огороде», то ли «old MacDonald had a farm»... Если танцоры говорят публике перестать, это хороший знак, тогда я начинаю смотреть на действо с интересом.

Хлопки — это часть искусства фламенко, которому пальмерос (от palma — «ладонь») учатся с детства, ибо по сложному ритмическому рисунку перкуссии хлопков один вид фламенко — солеа, булерия, танго (ничего общего со своим аргентинским омонимом не имеющее) — так отличается от другого, что между ними — вселенная, по мнению знатоков.

Настоящий танцор фламенко не заботится о том, чтобы быть красивым, чтобы нравиться. Этот танец не для публики — для себя, апофеоз самовыражения и самотерапии с помощью ритма. Гортанная cante flamenco, на разрыв аорты, древняя, как время, песня-крик, песня-плач. Танец, соединенный нервом ритма с гитаристом, кантаоро и палмерос.

Окончив, танцор просто поворачивается и уходит. Без поклонов, не встречаясь глазами со зрителями. То, что происходит на сцене во время настоящего фламенко, слишком интимно, образ слишком слит с исполнителем — он или она сами не знают, где кончается одно и начинается другое.

Танцор фламенко, чувствуя приближение «дуэнде» — экстатического состояния, свойственного только этому танцу, — забывает о публике напрочь.

Даже на шоу для туристов, редко, но иногда случается чудо: странная, неведомая сила этого древнего танца захватывает танцоров, пересиливает пошлость. И тогда... выпадает из волос искусственная роза, фламенкиста закрывает глаза, забывает о зрителях, усталости, рутине, о неоплаченных счетах за электричество и начинает по-настоящему!

И только тогда замрет публика в прокуренном таблао, и кто-то, все поняв, вдруг выкрикнет-выдохнет: «Óле!»

А танцор даже не заметит, пребывая все еще там, в бесконечном космосе ритма.

Плиний-младший, Ювенал и Марциал — все они с восторгом писали о таинственных «танцовщицах Гадеса» (Кадиса) в храме Геркулеса. Считается, что это были предтечи «фламенкист». Много веков назад инквизиция за этот танец сжигала на кострах, считая непотребным, цыганским, языческим. Но тайно танцевали его, рискуя костром, и в гранадских пещерах Сакрамонте, и в севильской Триане, и в Кордове... Танец непокоренных, он немыслим без гордо поднятой головы, и в нем каждый позвонок и мизинец танцора излучают достоинство. Лучше всех о фламенко написал обреченный Федерико Гарсиа Лорка. С его строк и образов началась моя любовь к этой красной земле и ее танцу...

В один из своих апрелей я приехала в Мекку фламенко — Херес, чтобы оттачивать собственную технику солеа.

Город дышал фламенко, ел его и пил! За каждым столиком в каждом баре, кафе или ресторане, на лавочках вели горячие дискуссии специалисты (а специалистами являлись абсолютно все). Обсуждались мельчайшие подробности и давались оценки каждому танцору, гитаристу, певцам-кантаорес и пальмеро. В Хересе это не просто танец — это метафора жизни и мироздания. Это религия, где есть свои еретики и свои святые, как безвременно ушедший гений Камарон, андалусский Высоцкий.

Крошечные малыши (тут поверишь, что фламенко бывает врожденным и передается генетически) устраивали впечатляющие импровизированные представления между столиков кафе и перед лавочками в парках, вызывая аккомпанемент хлопков и смеха. Старики, конечно, сетовали, что все теперь не то и не так, вот раньше, когда был жив Камарон…

Центр танца находился в крошечном помещении на узенькой улице в старом городе. Группа собралась большая, раздевалки тесные, поэтому я ходила туда из своей съемной квартиры, уже переодевшись, в длинной вихревой красной юбке. Путь мой обычно лежал мимо стариков, уже с раннего утра окружавших огромные черные бочки-столики бара с неизменными кофе и хересом. Продубленные андалузским солнцем до цвета своего коричневого хереса, они неизменно здоровались и одобрительно гудели: вот, мол, человек, не ерундой какой идет заниматься, а настоящим делом — фламенкиста! Видать, не совсем еще пропала эта страна!

Учеба танцу — жестко, жестоко, без сантиментов.

Тебе показывают технику, и ты должен повторить в точности, со всем сложнейшим, казалось бы, нечетным ритмом. Сначала медленно. Потом быстрее. И быстрее, и когда ты понимаешь, что быстрее уже невозможно, тебе показывают опять. Возможно! Вот, так! Повтори! И никому нет дела до того, что ты родился не в жаре меловых пещер хитанос в Сакромонте, а метельным голодным хрущевским мартом и четверть жизни прожил среди английских лужаек. Тебе говорят: «Повтори! Еще быстрее! Еще четче! Еще, еще!» Да есть ли этой быстроте предел? И никаких похвал, только недовольство жестоких «инквизиторов» — учителей.

«Кар-рина! — как ворон над полем павших, орет на меня длинноволосый седой инквизитор Пабло, лучший танцор из всех, кого я видела на фестивале, знаменитость. — Долго ты будешь двигаться как дохлая галисийка?! Ты хочешь танцевать flamenco turistico?!» (Нет хуже унижения!) Он говорит еще много нелестного по поводу моего «мастерства», передразнивает мои движения, провоцирует. Такова мето́да. Фламенко нельзя танцевать только ногами: даже если хороша техника, нужны еще и сильные эмоции.

Так вот почему в дверях со мной столкнулась вся зареванная англичанка. Выдерживают не все.

Он уже не первый час всех вот так выводит из себя. Я глотаю слезы. Постоянно сбиваюсь с ритма (лицо Пабло кривится как от сильной боли), двигаюсь совсем плохо, мне уже хочется все бросить, уйти и выплакаться в моей съемной квартире. Я ненавижу Пабло. Нет сил терпеть от него унижения. Но вдруг появляется злость. Все страхи и унижения моей жизни проносятся передо мной. Школьная травля, морозные корриды очередей, битком набитые автобусы, больницы, где тебе не полагалось достоинства; ужас, внушенный побоями того, кто назывался моим мужем. И тогда, твердо уперевшись ногами в земной шар, руки в боки, я отвечаю «инквизитору» полушутливо, но твердо:

— You gonna get a slap in the face for talking to me like this, do you understand?!^{[1] (}Ты схлопочешь пощечину, если посмеешь еще так со мной разговаривать, тебе понятно?)

Он видит мое состояние и хохочет.

— А вот теперь станцуй, «икзактли» (^[2] в точности (искаж. англ.)) как ты это сказала! И если не сможешь — уходи, я верну тебе деньги за весь курс, мне не нужны деньги тех, кто не может достаточно разозлиться на себя, чтобы, наконец, научиться простому солеа! Эй ты, не забывай компа́с (это Ритм — главное божество пантеона), слушай мои «палмас» (второе божество) и такон-такон-такон («каблук» — третье божество пантеона). ¡Empezar! Начинай!

Я смотрю ему в насмешливые глаза, потому что мне уже нечего терять, от моего самолюбия мало что осталось, но просто так я не уйду. Я слишком часто раньше уходила, опустив голову, боясь ответить, дать отпор, не настояв на своем. Сейчас Пабло увидит, на что способен человек, возвращающий себе достоинство.

О компа́се я даже не думаю — он получается сам собой.

И о Пабло уже не думаю.

И все унижения, все неправильности прошлого я выправляю и плющу коваными каблуками моими — такон, такон, такон...

И становится хорошо и спокойно, и магический ритм моих tacones, превративших меня в большую барабанную палочку Вселенной, вдруг приносит не просто успокоение, а освобождение: полное, спонтанное, без усилий слияние моего сердцебиения с ритмом мироздания.

— Óле! — серьезно, даже торжественно выдыхает Пабло.

И подносит ноготь большого пальца к своим губам, что делают искушенные, видя «дуэнде».

Выше признания нет.

До такого «óле» дотягивают не все...

Я никуда не уйду.

Этот город старше Рима и видел все. Когда-то в Великой Греции было два по величине и великолепию города — Афины и Сиракузы. Афиняне всегда считали сицилийские провинции немного диковатыми: они так долго сражаются с близлежащим Карфагеном, что стали больше похожи на них, чем на аттических собратьев. Ну, взять хотя бы Дионисия Сиракузского (405-367 год AC).Тиран (и по должности, и по призванию). Сепаратист, строитель Сиракузской империи. Поговаривают, отец был торговцем ослами, но Дионисий сделал карьеру в армии, убрал конкурентов и завоевал любовь народа хлебом, театром и грамотно организованными кампаниями против карфагенян, действительно изнурявших Сицилию жесточайшими набегами. Но это в начале правления. Потом он просто организовал классический тоталитарный режим на три десятилетия, поддерживаемый целой армией разноплеменных наемников, безраздельно от него зависящих и ему преданных — двухметрового роста могучие рыжие бритты, галлы, скифы, что ли —все откуда-то с севера, кто их разберет!—наводили ужас на подданных тирана и заставляли сиракузских торговцев при их появлении на рынке прятать товары, иначе берут что хотят, вопят на своих варварских языках и напиваются страшно.

Но в последнее время Дионисий набрал каких-то новых наемников. Невысокие, ладные, латы и оружие сияют, своими короткими мечами владеют виртуозно, офицерам подчиняются беспрекословно, пьют куда лучше северян, бесчинствуют умеренно, ходят строем, освоили греческий. Откуда будете? Отвечают: из Лации.

Невдомек грекам, что это идет им на смену новая цивилизация, которая их завоюет.

В целом, Сиракузы всегда были на стыке континентов и культур, и население было самым разнообразным и многоцветным. Уже упомянутые северные наемники, финикийские, карфагенские, иудейские и армянские купцы, нумидийцы, прижившиеся пленные карфагеняне, уже не говоря о таинственных выходцах из Лации.

Дионисий был натурой неоднозначной. Афиняне считали его варваром за показную роскошь и позолоту, за двоеженство— одна жена была гречанкой, другая сикулийкой, из местных (которую он потом прикажет сжечь за колдовство), за паранойю, заставлявшую его раздевать догола и обыскивать всякого, кто входил во дворец, даже родного сына (Дионисия Младшего), котоый без конвоя вообще никуда не выходил, потому что “каторжный папаша” (Зощенко) вообще держал его затворником во избежание конкуренции и даже базового образования и социализации ему не давал.

Но вот, Дионисий-отец, развращенный десятилетиями неограниченной власти, решил доказать афинским снобам: увлекся философией и драматургией. И выписал из Афин для общения и советов по поводу лучшего устройства своего государства самого Платона. Платон с восторгом принял предложение: наконец-то он сможет воплотит идею, что наилучший способ правления — просвещенный гуманный автократ во главе просвещенной аристократической («аристо»- от слова «лучший») элиты! Начиналось все хорошо. Платон был принят с неимоверными почестями и гонораром. Но спустя какое-то время, Платона неожиданно, в чем был, сажают на старую галеру с грубиянами-гребцами и отправляют на такой остров, где любой пришелец автоматически становится рабом, такой там закон. Мы сильно подозреваем, что Платон увлекся критической редактурой литературных попыток Дионисия, это опасно. И величайший философ всех времен и народов (о котором один англичанин, спустя много веков, точнейше скажет, что вся философия Запада — это просто примечания к Платону) оставался рабом и обтесывал камни, и выносил за хозяевами ночные вазы, пока об этом не узнали в Афинах, и был большой скандал, и его, конечно, сразу выкупили и вернули домой, потому что ценность интеллекта и трудов Платона сознавали даже афинские торговцы! А самого Дионисия постигло нечто совершенно удивительное. Дело в том, что он действительно написал неплохую трагедию «Испытание Геракла» и анонимно (по условиям) предоставил ее на драматургический конкурс в Афины. И выиграл первую премию, включающую постановку трагедии и в Афинах, и в других городах Греции, где были театры! Счастью тирана не было предела, вот теперь он всем все доказал, и достиг абсолютно всех своих мечтаний, и начиналась новая жизнь и впереди ждало не только физическое бессмертие (в которое верят все тираны), но и литературно-драматургическое! И лучшие афинские актеры и режиссеры уже репетируют трагедию. И Дионисий устраивает в своем дворце, в Ортиджии (совсем недалеко от того место, где я пишу эти строки) неимоверный праздничный пир с фонтанами из амброзиевых вин, как у богов на Олимпе, в результате чего и погиб (как полагают по симптоматике) от последствий алкогольной интоксикации, так и не увидев не только постановки своей пьесы, но и не подготовив как следует транзит власти (тоже извечная проблема диктатур), и тут же начались хаос и подковерная борьба за власть. Его сыну, Дионисию Младшему, уже 18 лет, но он провел все эти годы в заточении, вырезая деревянные модельки галер, лошадок и колесниц, никто его ничему не учил, толком не социализировал, поэтому развитие на уровне 14-летнего подростка. И на него сваливается неограниченная власть, и можно выходить из камеры. И Дионисий Младший начинает праздник свободы с неуемных оргий. Народ на грани революции. Карфаген потирает руки и снаряжает боевые корабли. Советники бьют тревогу. И вызывают…опять Платона для обучения нового правителя и организации государственного устройства Сиракуз. Попытка номер два. И, вы будете смеяться, но беспокойный старик (ему уже к 70) и неисправимый идеалист Платон опять в восторге от возможности устроить идеальное государство с чистого листа, без учета всяких мешающих местных и исторических факторов, и опять (дежа вю!) всходит на корабль, который берет курс на Суракузы. Как вы догадались, ничего опять не получилось. Дионисию проходится бежать в Калабрию от разгневанных толп подданных, требующих «сильной руки», а Платону анализировать, почему же все опять пошло не так, и почему, ну почему, нельзя взять и имплементировать идеальную, прекрасно продуманную модель государства.?! И мы до сих пор бьемся над тем же вопросом, спустя 2500 лет.

Здесь видели «Марцелла корабли», сожженные зеркальными линзами Архимеда(которого убили просто так, потому что подвернулся под руку какому-то легионеру).

*Здесь видели расцвет и падение тысячелетней Греции (под ударами Рима), расцвет и падение Рима (под ударами варваров), Византии, расцвет и падение норманских, швабских и арагонских королей, изгнание евреев католическими королями (Сицилия была под властью Испанской короны) в 1492 году, разорение Джудекки, погромы, извержения Этны, чуму, страшное землетрясение 1693-го года...

Здесь, в уникальном пресноводном источнике Аретузы (бьющему из-под соленого моря!) набирали воду корабли адмирала Нельсона перед битвой с наполеоновским флотом.

В древнем амфитеатре, на камнях которого сиживал еще Платон, и сегодня молодые студенты Колледжа Классического Античного театра (ах какой белой завистью я им завидую!) ставят Аристофана и Эсхила.

Его главный Собор поддерживает древняя дорическая колонна: я не устаю искать и находить исторический палимсест, когда верхний слой пергамента соскабливается, чтобы написать новый техт, но тот, что внизу, все равно проступает, напоминая, что история никуда не исчезает, она просто становится невидимой, но всегда тихо бьется под видимым слоем...

И все продолжается…

Город видел все. И есть нечто комфортное для души в подобной способности выживать.

Ортиджия— желто-каменный аллигатор, уткнувший нос в ионическую синь.

Здесь самые вкусные осьминоги, самые огромные каучуковые деревья с корнями наружу, похожими на лианы и «самые печальные асфодели».

Город старше Рима, его песочная хрупкость - иллюзия.

Он видел все.

Он по утрам все также полон запахами соленого ветра и кофе.

Он спокоен.

И эта безосновательная уверенность передается тебе.

В Кембридже есть странный объект, пугающий человека впечатлительного и склонного к философии.

На углу колледжа Corpus Christi — стеклянная витрина, за стеклом ее — золотой диск с отметинами, а по верху диска переползает с шестеренки на шестеренку чудище-насекомое — увеличенная в тысячу раз саранча с широко раскрытой, зубастой, голодной пастью. Останавливается, внимательно вперившись в тебя, мигает время от времени желтым, будоражащим глазом ящера. И ползет дальше с противным скрипучим звуком.

Это Хронофаг — Пожиратель Времени.

А ты стоишь и ощущаешь полную беспомощность от того, что вот сейчас это чудовище безвозвратно и безнаказанно сожрало еще три-пять минут твоей строго ограниченной, данной на время жизни. И ничего тебе не поделать. Ты так и будешь стоять и изображать бодрую улыбку, а твое растерянное лицо — отражаться в полутораметровом диаметре диска из 24-каратного, чистейшего золота.

От Хронофага особенно жутко поздней ночью, когда диск освещается призрачным светом, пустеют средневековые улочки Кембриджа и выходят бродить по ним невидимые жители: а их тут почти столько же, сколько пока живущего населения.

А ниже Пожирателя Времени высечено в камне торжественно-магическое на латыни (вульгате) из Иоаннова Евангелия: «Mundus transit et concupiscentia eius»! «И мир проходит и похоть его».

Идея «философских» часов пришла в голову выпускнику колледжа Корпус Кристи, миллионеру и энтузиасту часового дела Джону Тейлору.

Пять лет, миллион фунтов стерлингов и творческий труд двухсот мастеров: часовщиков, ювелиров, скульпторов, каллиграфов и даже оборонных инженеров (нарезки на диске наносили путем сверхточных подводных взрывов — не спрашивайте, почему именно так!) пошли на создание этого монстра.

Студенты прозвали его Hopsy — Прыгунок.

Каждый час бьет маятник, и Хронофаг начинает испускать синие лучи, словно само время сходит с ума. Световые пунктиры бешено несутся не только по часовой, но и против часовой стрелки, вызывая странное чувство. Наверное, задумано это было, чтобы подбодрить созерцателя: не грусти, мы пошутили, все относительно, даже время! Вот видите? Его, как предполагал один веселый человек с пышной прической, можно даже обратить вспять!

На странных часах нет стрелок, как в старом психологическом кошмаре Бергмана «Земляничная поляна». Помню, именно часы без стрелок воплотили тогда ужасную аномалию — исчезновение времени, потерю точек отсчета.

Удивительнее всего то, что никакой электроники механизм не содержит вообще. Единственная дань времени — электрические импульсы синего света, которые генерирует мотор, но даже он приводится в действие механической пружиной.

Совершенно механические часы. Но созданы по иной, уникальной технологии, чем та, которую чаще всего используют в часах. Технология эта называется «побег кузнечика», и изобрел ее блистательный английский часовых дел мастер XVIII века (нет, лучше так: Мастер — с большой буквы) Джон Харрисон. Без его судовых хронометров, способных вычислять самое трудное — долготу — Британия вряд ли достигла бы такого могущества на морях и продолжала бы терять целые эскадры, как тогда, в 1707 году, у островов Силли...

Кузнечик бесконечно переползает с одного зубчика шестеренки на другой, приводя в движение три концентрические окружности внутри золотого диска: часы, минуты, секунды.

Неслучайно Джон Тэйлор подарил свое самое дорогое и любимое создание родному колледжу Корпус Кристи. Для британца родной университет — alma mater — зачастую гораздо ближе семьи и привязанность к нему сильнее. Стоит вспомнить, что Эдвард Уилсон, участник обреченной экспедиции Скотта в Антарктике, выпускник Колледжа Гонвилл-энд-Киз (Gonville and Caius), зная, что умирает, водрузил над палаткой флаг своего родного колледжа. И под ним умер.

Кстати, торжественно открывал Хронофага другой знаменитый выпускник этого колледжа — гениальный математик и физик-теоретик Стивен Хокинг, так что Кембридж действительно тесен. Интересно, о чем думал Стивен Хокинг, глядя на это чудище? Ведь вся его жизнь была борьбой с ее Пожирателем...

В 2008 году Хронофаг был признан лучшим изобретением года. Это действительно полезно. Остановиться. Отразиться со своим бренным растерянным взглядом в неумолимом золотом диске Времени и посмотреть в глаза уродливому существу, которое пожирает твою жизнь.

А потом быстрым шагом перейти Беннет-стрит, сесть в уголке, у камина, в пабе Eagle — «Орел», балкон которого в 1667 году шекспировская труппа использовала как сцену и заказать себе доброго светлого эля.

И вспомнить, что столько еще не сделанного, не прочитанного, не написанного, не увиденного, не прочувствованного, не открытого, не встреченного, а пожиратель Времени все ползет и ползет. И останавливаться не умеет. Надо успеть хотя бы что-то…

Трудно жить здесь и не думать о памяти, которая впиталась в эти стены, о людях, чьи голоса в нем звучали.

Вскоре после переезда, поздней осенью, когда ночи особенно кромешны, так получилось, что все разъехались, и я осталась в доме одна. Окна в старый сад, где еще не успели установить фонари, превратились в идеально черные квадраты.

На соседней ферме разводили собак. Их беспокоило приближение сильных ветров, и они выли. Ночью меня разбудил ветер, что хлестал по черным окнам боцманскими плетками-семихвостками. Раздался шум. Он шел с чердака. Туда вела крутая лестница без перил. Если открылась чердачная форточка, все зальет ливнем, и протечет потолок. Надо было перебороть страх.

В фильме ужасов в такие моменты обычно отключается электричество, и, пройдя по узкому коридору, я должна была бы подниматься на чердак в круге призрачного, мечущегося пламени единственной свечи. Но электричество не отключилось. Холодея от страха и сквозняка, я поднялась на чердак при совершенно нормальном освещении.

Во время осмотра дома перед покупкой на чердак я не заглядывала. Заглянул Брэтт, странно прокомментировав: «На нем можно доплыть до Америки».

Стропила из цельных столетних стволов мореного дуба вызывали стойкое ощущение, что я попала под перевернутый киль старого парусного корабля. И «корабль» мой, как мог, сопротивлялся урагану. Я оказалась права: форточка действительно распахнулась и глухо била в стену, а на полу расплывалось мокрое пятно. Разбухшая мокрая рама наконец поддалась, я щелкнула шпингалетом, и наступила тишина, от которой стало еще неуютнее. Чердак был пуст, за исключением небольшой книжной полки, что темнела чьей-то тенью у каминной трубы. На полке лежали стопки старых газет, стояли коробки.

И именно там, под коробками, я нашла эту самую толстую книгу, какую я когда-либо держала в руках. Переплет кирпичного цвета. Тисненые золотые буквы. Издательство Ward, Lock & Co., London, 1907. Почему прежние хозяева не взяли ее с собой?

С этим грузом спустилась в спальню. Сон улетучился. Тогда я еще не знала, насколько знаменита была эта книга и женщина, которая ее создала. Так, нежданно, я получила в подарок замочную скважину Времени. Хотя и размером с два кирпича.

Как впоследствии выяснилось, викторианскую Англию просто нельзя понять и представить без этой книги! Можно совершенно не сомневаться в том, что именно она и никакая другая лежала рядом с Библией на «нижнем этаже» Даунтонского аббатства и у дворецкого Карсона, и у поварихи Бэрил Патмор. И обращались к ней гораздо чаще, чем к Библии, ибо творение миссис Битон оказалось самой первой и самой успешной книгой по кулинарии и домоводству в Англии.

За пределами Британии о ней, однако, известно незаслуженно мало, доносятся только отголоски.

…Вот, например, такой.

Помните Черепаху Квази с телячьей головой из «Алисы…» Кэрролла и ее знаменитую песню?

Еда вечерняя, любимый Суп морской!

Когда сияешь ты, зеленый и густой, —

Кто не вдохнет, кто не поймет тебя тогда,

Еда вечерняя, блаженная Еда!

Еда вечерняя, блаженная Еда!

При этом в самой книге Кэрролл не дает никакого описания Черепахи Квази, но иллюстратор Тенниел уверенно рисует телячью голову. Почему телячью?

Своевольная фантазия Тенниела? Ничего подобного. И Кэрролл, и Тенниел, и почти каждый британец прекрасно знали рецепт из знаменитого «Управления домохозяйством» миссис Битон. Вот что там значится на странице 149: «Квази-черепаховый суп. Ингредиенты: 1/2 телячьей головы, вода, 2 луковицы, 2 морковки» и так далее…

Напрасно думать, что это просто поваренная книга. Это портрет эпохи в обнаженном виде.

Столетие от победы над Наполеоном и до Первой мировой были веком Британии. Островная страна в Атлантике превратила мир в свою гигантскую, механизированную мастерскую, в которой круглосуточно («не садилось солнце») ходил всеми поршнями промышленно-технологический прогресс.

Итак, пока британские мужчины неполиткорректно воевали и торговали в колониях, строили железные дороги, порты и заводы в саваннах и джунглях, организовывали школы и вакцинацию на далеких островах, исчезали на годы в Африке, собирали флору и фауну для Британского музея там, куда не ступала нога человека, раскапывали, изучали и сохраняли историю в египетских песках, закладывали плантации и алмазные рудники, а также всякими другими способами с необычайной активностью несли свое ужасное и давно уже заклейменное «бремя», британскую женщину ждали иные, не менее важные вызовы.

Социальные лифты носились в богатеющей Британии вниз и вверх с бешеной скоростью. Чаще вверх. Менялось общество. Размывались непреодолимые ранее социальные границы. Сегодняшняя горожанка среднего класса, муж которой приобрел выгодную концессию, допустим, в Южной Африке, могла завтра женить сына на дочери аристократов, хорошо знакомых со вкусом настоящего черепахового супа…

Несоблюдение неписаных законов обеденного приема имело далеко идущие последствия…

И что было делать жительнице какой-нибудь из сонных деревушек, например, Хартфордшира, которая могла оказаться замужем за преуспевающим городским дельцом в Лондоне или Бирмингеме, где от нее требовалось умение организовывать безукоризненные обеденные приемы для деловых партнеров мужа? И все это командуя поварами и прислугой, о которых ее родители и помыслить не могли. И управлять всем этим приходилось, зачастую будучи матерью полдюжины детей (рождаемость в викторианской Британии достигла абсолютного пика, пятеро детей в семье считалось делом обычным).

Традиционно домашнему хозяйству девочек обучали матери и бабушки, но теперь их опыт никак не мог помочь новым хозяйкам жизни. И вот тогда на помощь приходила книга всеведущей миссис Битон, издававшаяся неслыханными тиражами.

Помните, у Кэрролла: «Еда вечерняя, блаженная еда»?

«Ужин — величайшее достижение цивилизации», — торжественно провозглашала миссис Битон главную заповедь своего евангелия. Аристократка, как правило, понятия не имела, какой коридор в ее доме вел на кухню и имелась ли таковая вообще. Всем занимался дворецкий, и еда просто появлялась на столе в нужный час.

Но времена менялись.

Вступительная глава книги The Mistress, где миссис Битон излагает свою концепцию хозяйки британского дома, по стилю напоминает то поэму в прозе, то военно-морской устав, то библейский текст.

Краткое содержание: дом, организованный как хороший корабль, где каждый знает свою обязанность и подотчетен, где царят порядок и чистота, где стол вкусен и красив, это счастливый и цивилизованный дом.

С прислугой надо обходиться твердо, но вежливо. Не повышать голоса. Хозяйка в доме должна постоянно ощущаться всеми, «даже во время ее отсутствия». Она пример для слуг. Если слуги плохи, спрашивать нужно с себя.

И далее практические советы. Как проверять рекомендации и проводить личные интервью при приеме на работу прислуги, гувернанток и учителей. Как правильно проводить осмотр груди нанимаемой кормилицы (шокирующая лексика молочной фермы!). Как диагностировать опасные болезни у детей и как их лечить. Как вести учет финансов. Каким юридическим минимумом должна владеть хозяйка. Дом — это деловое предприятие неслыханной важности и интенсивности — ежечасной, круглосуточной. Ни минуты расслабления и послабления. Если рухнет Дом, рухнет все: семья, страна, империя…

Такова была философия британского среднего класса, занимающего все более центральную социальную позицию в обществе.

Злые (аристократические) языки называли эти амбиции «цивилизацией квази-черепахового супа».

Единственным способом для жены регулярно видеть мужа за домашним обеденным столом, когда у него есть альтернатива обедать в клубе или в ресторане — считала Миссис Битон — это добиваться от своих домашних поваров готовить лучше, чем в клубе или в ресторане.

Конан Дойль, устами одного из своих героев, заявляет: «Миссис Битон — лучшая из домохозяек, и, следовательно, мистер Битон должен быть счастливейшим из мужчин».

Миссис Битон (по имени ее никто не знал) представляли как чопорную несгибаемую леди примерно за пятьдесят, с перманентно stiff upper lip (”жесткая верхняя губа”) и спиной, прямой, как мачта. Капор, из-под которого не выбьется ни единого седого волоска. Наглухо, до подбородка застёгнутое платье. Возможно, уродливая родинка на носу. Несомненно, колючие глаза. Пенсне. Конечно, помнит наизусть все церковные гимны. Наверняка, огромный опыт экономки в больших аристократических домах. Возможно, опыт еще и медицинской сестры. Несомненно, опыт няни. Возможно, она жена (или вдова) дворецкого?

Все ошибались. Автору этого монументального труда, когда она начала его, исполнился двадцать один год, и двадцать четыре, когда она его окончила. И была миссис Битон очаровательной, улыбчивой женщиной по имени Изабелла. Журналисткой из лондонского пригорода Пиннер, у которой не так уж много времени оставалось для кухни, хотя издательство уверяло, что все рецепты из книги, были ею честно опробованы перед публикацией.

Когда внезапно умер ее отец, торговец льняными тканями, Изабеллу с беременной матерью и тремя сестрами ждало обнищание, бездомность и страшный работный дом, если не улица. Но матери посчастливилось. Ей тут же сделал предложение друг покойного мужа, владелец знаменитого ипподрома в Импсоме. Генри Дорлинг тоже был вдовцом с четырьмя детьми. И общих детей у них за годы брака родилось 13 (тринадцать!). Как одна из старших, Изабелла должна была помогать матери управляться с огромным домом, слугами и трехразовым питанием своей гигантской семьи. Более того, на ипподроме собиралось высшее общество, и владелец считал честью принимать аристократических гостей у себя за обедом… Изабелла с таким увлечением занималась кухней и хозяйством, что, когда отчим отправил ее на учебу в Германию, в Хайдельберг, для обучения музыке и языкам, даже там она пропадала в немецких кондитерских! И вернулась с ворохом рецептов. Семья настаивала, чтобы она преподавала музыку, а не пекла пирожные, но именно печь пирожные ей хотелось больше всего.

А потом Изабелле сделал предложение друг детства Сэмюэл Битон, к тому времени талантливый молодой издатель и журналист. Отметим на полях, что это именно он сразу увидел потенциал романа «Хижина дяди Тома» никому не известной тогда американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу и заплатил ей неслыханный гонорар в 500 фунтов. Инвестиция окупилась с лихвой, и ко времени женитьбы у Сэмюэла было уже издательство в Лондоне, типография с семнадцатью печатными станками и идея (которую, можно не сомневаться, подсказала ему Изабелла) — издание первого журнала для женщин — Тhe English Women’s Domestic Magazine, «Домашний журнал англичанки», прообраз всех женских журналов до наших дней. Семейный подряд Сэмюэла и Изабеллы имел ошеломляющий успех. Юные супруги купили замечательный большой особняк в пригороде Пиннер, из которого так удобно добираться в Лондон электричкой…

Но тут посыпались несчастья. Умер их первый ребенок. Потом второй. Неудачные инвестиции Сэмюэла (и, как говорят, страсть к игре) заставили его влезть в огромные долги. Дом в Пиннер пришлось продать и переехать в лондонскую квартиру над издательством, где родилось еще двое. После третьих родов Изабелла умерла от горячки. Ей было всего двадцать восемь лет! Сэмюэл после смерти обожаемой Изабеллы повредился рассудком и так и не вышел из психиатрической клиники…

Вот такая невеселая история. Но дело миссис Битон в Британии живет! У нее появилось множество современных последователей, таких как Делия Смит, Найджела Лоусон и др.

А понятия идеальной семьи и идеального во всех отношениях дома тоже давно претерпели переосмысление.

Идеальный дом — там, где оттаивает все твое существо, где можно быть собой и куда так хочется возвращаться из любых странствий.

Книга миссис Битон стоит у меня в кухне на почетном месте, как исторический артефакт, как украшение.

И если мы будем когда-нибудь опять переезжать, пожалуй, верну ее на чердак для тех, кто будет жить под нашей крышей потом.

Замочная скважина Времени, сквозь которую можно подсмотреть Прошлое. Она есть в каждом старом английском доме, которым никто не владелец, но хранитель.

Рим застыл в тяжелом, как августовское марево, недоумении. Привычный, глубоко укоренившийся ужас перед Суллой не рассеивался долго. Ждали страшного подвоха.
Но шло время. Сулла действительно исчез. Ходили слухи, что он то ли в Путеоли, то ли в Африке, где умирает от какой-то жуткой вшивой болезни. Рассказывали, что его тело само порождало полчища вшей, которые пожирали его целиком.
Сверхъестественный ужас перед диктатором был так силен, что и его опустевшей виллы в Риме избегали как зачумленной. Даже потерявшие всю собственность и родных в проскрипциях почему-то не решались на месть. Это трудно было объяснить.
Не сразу римляне заметили, что диктатора нет, а все идет своим чередом.

…Цезарь бежал от Суллы всю жизнь. Бегство перешло в армейскую службу в Вифинии, потом в Киликии. Там он сумел отличиться в битве при Митилинах: с одной лишь кавалерийской декурией вывел из окружения целую когорту и за доблесть получил венок corona vitae, который надевал чаще, чем позволяла скромность, — шевелюра уже тогда начала редеть! Цезарю было прекрасно известно ядовитое заглазное замечание Цицерона, что страсть его к коронам и лавровым венкам есть не что иное, как стремление прикрыть слишком раннюю лысину.
Все это время он бежал от Суллы.
Мать написала ему в Киликию о том, что Сулла ушел от власти. Сам. Опасность миновала, он мог вернуться домой.

...Цезарь очень торопился. Не заезжая в Рим, он направился прямо в Путеоли, где, по некоторым из слухов, умирал от какой-то жуткой болезни Сулла.
Бегство кончилось. Цезарь не мог дать бывшему диктатору умереть, пока не получит главный ответ.
Втайне от всех, готовый к любому отвратительному зрелищу, он направился в Путеоли на встречу с человеком, который когда-то вынес ему смертный приговор.
Сулла, как толстый слизень, обтянутый белой туникой, лежал у накрытого стола на подушках террасы, в тени лозы, что вилась по мертвой сухой оливе. Прибой умиротворенно лизал мрамор террасы (она наклонно уходила в море), стрекотали дельфины. В Риме напрасно уверили себя в возмездии богов. Боги, не знающие справедливости, продолжали благоволить Сулле. Он всего лишь постарел и стал безобразно толст. Багровые пятна растянулись и еще сильнее уродовали его лицо. Но перемена в нем все-таки произошла. Он потерял зловещую гипнотизирующую силу взгляда своих ярко-голубых глаз. Теперь это были глаза счастливого сатира.
— Я знал. Я знал, что ты придешь ко мне. Хотя и не ожидал, что без лаврового венка. Ты, надеюсь, хотя бы на ночь его снимаешь или приноровился?
Сулла противно захихикал и весь его живот заколыхался.
К нему вдруг подбежали мальчик и девочка, совершенно одинаковые: рыжие, с одинаково хитрющими глазами.
— А вот и мои последыши — Фаустус и Фаустина, в честь удачи, которая мне не изменяла никогда! — Он обнял и прижал их к себе. — Ну, признавайтесь, ругается мать? — заговорщически спросил он детей.
— Ругается, — ответил мальчик, и оба лукаво потупились.
— Что говорит?
— Слышали, она сказала своей рабыне, чтобы заперла винный подвал и ключ принесла ей, а то, сказала, скоро допьется господин до того, что дельфины появятся в имплувиуме, — стараясь смешно подражать чужому голосу, ответила девочка.
— Так и говорит? — захохотал бывший диктатор Сулла, хлопнув себя по ляжке. — Ну а вы?
— А мы тебе еще вина принесли! — Девочка достала из-за спины небольшой мех. — Мы хотим дельфинов в имплувиуме, отец!
— Очень хотим. Пожалуйста, — умоляюще подхватил мальчик.
Их нисколько не смутил хохот отца.
Цезарь смотрел на эту сцену в оцепенении.
— Будет вам дельфин! А пока — кто скорее?
Сулла тяжело, с трудом размахнулся и забросил яблоко в слепящую бликами синь. Дети прямо в одежде, с визгом, поднимая брызги, понеслись в воду.
— Сорванцы, научились плавать раньше, чем ходить! — смотря на их возню, с нежной гордостью сказал Сулла и сделал жест радушного хозяина. Низкий стол был уставлен блюдами с колотым льдом, на котором покоились знаменитые путеольские устрицы.
Цезарь даже не взглянул на яства. Не за этим он здесь. Он оставался стоять.
— Ну что же ты? Садись. Ешь. Это лучшие, их выращивают недалеко отсюда. Освежись вином. С Искии, люблю его! — Он сделал большой глоток из дорогой зеленой стеклянной чаши и с отвратительным чавканьем высосал устрицу, зажав ее в толстых пальцах.
Цезарь пришел в себя. Чудовище живо. Чудовище счастливо.
Он стал говорить громко и четко, как в суде.
— Тебя ненавидят и проклинают в Риме вдовы и осиротевшие дети тех, у кого ты отнял все и убил по проскрипциям руками низкой толпы. Тебя проклинают умершие на чужбине, так и не увидевшие перед смертью ни родины, ни близких. Говорят, что после казни трех тысяч мятежных самнитов, которой ты лично руководил, легионерам пришлось выдавать новую обувь и одежду — старая была безнадежно испорчена кровью. Тибр тек кровью и вздувшимися трупами три дня. Во всем должна быть мера. Все, что без меры, уродливо. Если бы тебя поразила страшная болезнь, пожирающая твое тело, как верят в Риме, это был бы естественный итог твоей жизни. Ты сказал когда-то, что ответишь любому за свои деяния. Я пришел спросить с тебя, диктатор Сулла. Бывший диктатор Сулла. Вопросов два. Первый тебе известен: почему ты оставил власть? И второй: почему ты не боишься меня? На что ты надеешься?
Сулла посмотрел на него, как показалось Цезарю, с облегчением и даже радостью.
— Ну вот, наконец. Я тебя ждал. Я всегда знал, где ты от меня скрывался, Гай Юлий, — сказал Сулла серьезно. — Я знал обо всем, что ты делал и как ты жил. Мне так подробно доносили о твоей жизни, что я даже привык к тебе и беспокоился, если долго не было вестей. Я ведь сначала хотел приказать, чтобы тебя прикончили, но потом одумался. Мне стало интересно наблюдать за тобой: у тебя большое будущее, о каком ты можешь услышать только от меня. Я знал, что ты придешь!
Сулла отщипнул от виноградной грозди и продолжал, жуя:
— Тебя не разоружили, потому что как раз тебя я не боюсь. Если ты не понял почему, значит, я тебя переоценивал. Подумай сам. Это ответ на твой второй вопрос. А на первый… Слушай же! Я делал свою работу. Тяжелую, грязную, кровавую. Для Рима. Я сделал свою работу хорошо: Рим сейчас живет спокойно, без мятежей. Враги обезглавлены. Сытые даровым хлебом граждане идут вечерами к своим очагам, и кровь льется на аренах, а не на римских улицах. Для этого нужны были жертвы, и они были принесены. Ты думаешь быть гончаром, не выпачкав рук глиной? Или отрясти оливу, не сломав ни одной ветки?! В таком деле не бывает меры. Садись и слушай!
— Я ненавижу тебя, Сулла, — устало сказал Цезарь и сел на мраморную скамью напротив. Сулла щелкнул пальцами, и из-за дерева появился здоровенный чернокожий раб. Цезарь принял от него наполненную чашу и отметил про себя: безоружен. Значит, Сулла и впрямь его не боялся. Вино вправду оказалось отменным.
— Я знаю, что ненавидишь. Ненавидишь и восхищаешься, и неизвестно, чего больше. Потому, наверное, я и не убил тебя. Какой же актер убивает истинного ценителя и почитателя своего таланта?! Я никого не миловал, только тебя. И пришел ты не для того, чтобы спросить с меня, а чтобы просто спросить, как и тебе стать тем, чем был я, — лучшим диктатором Рима, — усмехнулся тот.
— Почему ты оставил Рим Сенату? Зачем, когда у тебя была власть...?
— Вот! — резко и радостно прервал Сулла. — Ты или это поймешь, или станешь когда-нибудь проклятием Рима и самого себя, если твои мечты осуществятся. Диктатура может быть в Риме только на время, пока не восстановлен порядок и не уничтожены враги. Каждую работу нужно делать хорошо и не бросать на полдороге, иначе все придется переделывать, — он сделал паузу.
Цезарь возразил:
— Разве не мудрее миловать, награждать, привязывать благодарностью, почестями, деньгами?
Сулла захохотал, запрокинув толстую шею и трясясь всем своим огромным телом. Цезарь смотрел на него с отвращением, но Сулла, казалось, особенно упивался именно отвращением Цезаря.
— Я ненавидел всех, кто давал мне деньги, когда я был нищим актером в Субуре! Они делали это, чтобы возвыситься в собственных глазах: смотрите, я достиг того, чтобы давать в долг! Миловать — это то же самое: я достиг того, чтобы даровать жизнь! Это даже еще хуже. Если помилованный чего-то стоит, он будет ненавидеть свою дарованную жизнь, и больше всего — того, кто ему ее оставил! Нет, нельзя никого не миловать, особенно сильных и умных. Сильные и умные никогда верными не бывают. Верность правителю, любая верность — удел зависимых и слабых. Как бы почувствовал ты, если бы я простил тебя и позволил вернуться в Рим?!
— Я никогда бы тебе не поверил. Твое низкое вероломство всем известно.
Сулла посмотрел насмешливо.
— Ты был бы прав. Если бы ты принял мою милость, я разочаровался бы в тебе. Сильно разочаровался. Меня ненавидят, но ты-то должен понимать: все, что я делал, было для Рима. Видишь ли, мальчик мой, я люблю эту нашу проклятую, вонючую, хищную, ничего не прощающую землю, самую великую землю в этом рабском, варварском мире. — Он с неприличным звуком выплюнул виноградные косточки. — Рим — это мятежный, предательский плебс, это грызущие друг другу глотки сенаторы и патриции, это вечная гонка за места консула, претора, прокуратора, эдила! Это состязания серпоколесных колесниц, как на ипподроме Максимус. Еще один круг! Следующий! Ты еще жив! Ты видишь, как твои соперники, что глумились над тобой и унижали тебя, когда ты был слаб, ломают шеи, перевернувшись на страшной скорости, их рассекают серпы, а ты все хлещешь своих коней, ты впереди! И ты уже не можешь остановиться, даже если бы и хотел, это не в твоей власти! — Сулла воодушевился, пятна на лице побагровели сильнее.
Он сделал большой глоток из винной чаши.
Цезарь не перебивал.

— Ты когда-нибудь думал, как это получилось, что мы, небольшая провинция в Лации, с деревянным городом на семи холмах, разрослись до таких размеров и теперь владеем великой Александрией, великими Афинами? С чего это началось? Я скажу с чего: с того, что Брут изгнал последнего царя и установил республику. Откуда все это взялось у нас? Как мы могли сломить отчаянно сопротивлявшиеся нам народы Испании, Африки, Киликии и прочая? Где теперь, например, Греция? Нет ее, а есть нищая римская провинция Ахайя, и покорил ее я. Или Царство египетское, обожествляющее своих царей — живых и сушеных — где их величие? Вассалы Рима, причем самые образцовые! Мы разобьем и Парфию. Я видел парфян, которых привел с собой в Грецию Митридат. Самое грозное — это их золотые и серебряные латы: они слепят солдат. В остальном это толпа, которая разбредается по полю боя, как крикливые бабы по рынку.
— Но их знаменитые колесницы?..
— Ха! Хороши только там, где они могут разогнаться во весь опор. Иначе это стрелы, выпущенные ребенком из плохо натянутого лука! Единственное, о чем жалею: уже не удастся увидеть всю Парфию римской провинцией! Это неизбежно случится, но я этого не увижу. Все бы отдал!..
Цезарь до внутренней дрожи и мурашек на коже сознавал, что это, пожалуй, самый важный разговор в его жизни.
— Ты или поймешь меня, или будешь очень плохим диктатором, Гай Юлий, — сказал Сулла с неожиданной серьезностью, словно прочитав его мысли.
— И в чем, по-твоему, отличие плохого диктатора от хорошего? И есть ли оно?
— А это и есть главная тайна. — Сулла оглянулся по сторонам, шутовски изображая страх и заговорщически подался к нему. — Это очень просто. Хороший диктатор может вовремя уйти. Сделать свою работу настолько хорошо, что можно плюнуть на Рим, бросить его и сидеть в своем поместье в Путеоли, есть устрицы, бросать в море яблоки, пить вино. И если все это сделано правильно, без него в Риме улицы не потекут кровью. Порядок продолжится. Пока есть Сенат, Рим сможет оправиться от любой диктатуры. Даже моей. И будет продолжаться после меня.
Цезарь сделал большой глоток из чаши и сказал резко, пожалуй, слишком нервно:
— Сенат — это бесхребетное и бесформенное сборище честолюбцев, которые только и способны, что на интриги и словесное рукоблудие. Только и умеют, что болтать по нескольку клепсидр в день и вносить сложность и смуту в простые вещи. Если бы такое творилось в армии, мы не выиграли бы ни одного сражения! Сенат не может иметь самостоятельной власти. Она должна принадлежать одному. Почему самое простое так непонятно?!
— Я думал, что ты умнее, потомок Юлиев. — Сулла более раздраженно, чем раньше, отпил из чаши и более безжалостно и шумно высосал устрицу, запрокинув голову. — Ты не так умен, если не понимаешь главного. Как раз Сенат делает Рим тем, что он есть и тем, чем он будет. Его мятежная, вероломная, грязная толпа, что на улицах в тряпье, и та толпа, что в тогах в Сенате, имеет одно свойство: она не способна на абсолютную покорность. Я сам не сразу это понял. А почему? Потому что эта толпа привыкла выбирать, она требует выбора. Ты слышишь меня, Гай Юлий? Это и сделало нас теми, что мы есть, и это отличает римлянина, повелителя мира, от бессловесного стада парфян или египтян, которые не ведают, что такое выбор.
Он замолчал.
—Ублажать толпу, чтобы она сочла тебя достойным должности? А если этот выбор —между плохим и еще худшим?
— Это не играет роли. Дело в принципе. Выбор отличает свободного от раба.
— И у тех, кого ты объявил вне закона, и за кем гналась толпа убийц по твоим проскрипциям, у них тоже был выбор?
— Да, у них был выбор: принять удар и умереть с честью. Или выдавать своих близких за два таланта серебра. Или выдавать своих сообщников в обмен на жизнь предателя. Или не выдавать. Или бежать и скрываться на пиратских островах, как ты. Видишь, сколько я дал им вариантов! — Цезарю хотелось ударить Суллу.
Дети весело махали отцу из воды.
Он помахал им в ответ, лицо его просветлело. Раб налил ему еще вина и подал сыру и фруктов.
— А pomerium, Священная Борозда?! — воскликнул Цезарь, словно внезапно вспомнив. — Скажи, как у тебя, римлянина, хватило святотатства нарушить священную границу Рима, перейти Рубикон и войти в город с вооруженным легионом?!
— Это очевидно. Все правила о том, что священно, что нет, придумали когда-то люди. Те правила, что придуманы так давно, что все уже забыли, когда и почему, считаются более священными. Вот и все. А легионерам я сказал, как подло предал меня Цинна. Негодяй. Нарушил свою клятву не вести против меня враждебных действий, а сам объявил мне смертный приговор in absentia. Ах, как кстати оказалась та молния, что ударила в храм Юпитера почти одновременно с этой изменой! Ах, как он горел, какая удача! Как кстати оказалась эта молния для меня, как кстати! Может быть, старик Юпитер и вправду был на моей стороне... Благодаря той молнии я и жив до сих пор. Мои легионы тогда, у Рубикона, тоже сделали свой выбор. Или думали, что делают свой выбор, — медленно произнося каждое слово, ответил Сулла. — В этом отличие римских легионов от всех остальных армий этого варварского мира. Ну и пообещать им кое-что существенное пришлось, конечно, тоже. Не без этого, — лукаво улыбнулся он.
— О, как ты мудр сейчас, Сулла, как спокоен! А было время — ты мстил и... бросался на всех... как... собака с водобоязнью.
Сулла внимательно уставился на Цезаря. Его тяжелым, навыкате глазам вдруг в это мгновение вернулся тот жутковатый магнетизм. Холодок пробежал у Гая Юлия по спине, несмотря на жару, как тогда, во время их первой встречи.
— Я мстил своим врагам и не жалею об этом. Я жалею о другом. Признаюсь тебе: было время, я изо всех сил пытался сломать хребет Риму. Пытался сделать его испуганным стадом. Дурак...
— Нет, ты преуспел! Тобой в Риме все еще пугают детей.
— Нет, ничего я не добился! Может быть, я понял всю бесплодность своих попыток, когда встретился на улице с одним бессильным, но наглым юнцом с пушком на губе, который должен был наложить в штаны от страха, а он посмел не повиноваться и иронизировать? Может быть... Но я понял однажды, что сделать римлян навсегда покорными воле правителя, превратить римлян в парфян или египтян мне не под силу. Более того, это было бы преступлением, за которое следовало казнить. Главное достижение Рима: как ни дави страхом, сколько ни окрашивай Тибр кровью, в Риме всегда найдется тот, кто не побоится крикнуть даже самому обожествленному, самому великому диктатору: «Соси ...!» Но я понял и то, что чем дольше я буду оставаться у власти, тем больше будет рождаться римских сыновей, знающих только власть диктатора, тем скорее можно будет превратить Рим в безгласное стадо! Тем утром, когда я пришел в Сенат и объявил, что ухожу, я просто особенно ясно осознал, что моя работа окончена. И мне нечего стало бояться — ни за Рим, ни за себя!
— Ты боялся? За Рим? — изумленно спросил Гай Юлий.
— Наконец-то! Ну вот мы и дошли до самого главного! — Сулла с трудом поднялся и, переваливаясь, как жирный гусь, зашагал по мрамору террасы. — Я не просто боялся: я холодел от страха! Чем больше меня боялся Рим, тем больше я набухал страхом сам! — Сулла уже не просто кричал эти слова — он извергал их из себя.
— Ты?
— О да: отравят, подошлют убийцу.
— Сулла боялся смерти! — Цезарь не то засмеялся, не то закашлялся.
— Нет, ты не понял: страшна была не сама моя смерть, а то, что, если я умру слишком рано, начнется хаос: не сознательное, методичное искоренение врагов во имя будущего мира, как делал я, а просто смута и разброд, в которых Рим погибнет! И это будет моей виной, и с этим я уйду к праотцам и там буду держать за это ответ. Потому что не только вся власть, но и вся ответственность лежала на моих плечах, и если бы ты знал, Гай Юлий, как тяжела эта ноша, как ломает она хребет!
— И тогда ты стал делать все, чтобы укрепить, усилить Сенат... — тихо сказал Цезарь, глядя на то, как пинии роняют хвою в море.
— ...И тогда я стал делать все, чтобы постепенно, шаг за шагом слагать с себя эту ношу. А когда все было готово, я отдал власть Сенату. И посмотри на меня: я жив, в моей чаше вино, небо не упало на землю — по-прежнему воют проститутки волчицами в Субуре, раскладывают на Форуме столы менялы, крестьяне жмут масло из олив, легионы несут свет Рима варварам! — Он развел руками, словно актер, принимающий аплодисменты. — Рим по-прежнему велик и обходится без меня! И я могу спокойно, счастливо отправиться к Паромщику с монетой во рту. Самое трудное — вовремя остановиться. Главное — все сделать правильно. Если все сделано правильно, ты наведешь порядок и даже после этого умрешь своей смертью. Это самое трудное. — Он помолчал и добавил очень серьезно: — Вряд ли кому-нибудь удастся превзойти меня: я был самым великим диктатором, какой только когда-либо жил на земле. И когда-либо будет. Я отказался от власти. И выжил. Думаешь, это легко? Попробуй.
В паузу ворвалась веселая возня детей в воде. В самом разгаре была начатая отцом игра: няньки-рабыни внизу, под террасой, бросали им в воду яблоки, а те пытались до них доплыть.
Сулла ничего не замечал и был поглощен своими мыслями:
— Ведь вот какая штука, представь: наступает момент, когда ты видишь толпы людей на Виа Сакра, и Форум заполнен ими! Толпы, покуда хватает глаз! Они несут твои раскрашенные статуи перед триумфаторской колесницей, за нею звенят цепями цари порабощенных народов! Римляне благодарны тебе: даже самый вонючий и оборванный нищий на Авентине, у которого в дыры видны яйца, ощущает себя частью великого целого, более сытым, более... удачливым даже: ему повезло — он родился в великой империи, не варваром, он чувствует и себя обладателем далеких земель, каких никогда не увидит... Толпы благодарны тебе за это чувство и за зрелище, и за далекие земли! Они восторженно повторяют твое имя, как молитву богам!
Сулла видел, как загорались глаза Цезаря от этих слов.
Сулла не зря провел юность среди актеров. Цезарь вдруг воочию увидел улицы, Форум, толпу — все, о чем говорил «багровый диктатор», а тот, слегка опьяневший, продолжал:
— Толпы, толпы, живое море, сколько хватает глаз, приветствуют тебя! И ты знаешь, что все это заслуженно: ты проливал для них кровь, ты бесконечно удачливее, умнее, храбрее, талантливее, сильнее, хитрее других, ты справедливо превознесен! И вот ты в своем лавровом венке и пурпуре плывешь на триумфальной колеснице так высоко над этой толпой! Ты выглядишь как Юпитер, и они видят в тебе Юпитера, и ты уверен, что уже стал Юпитером. Ты взял на себя власть и ответственность и ни с кем не намерен делить ни то, ни другое. Но!.. — Он остановился и воздел к небу толстый палец, усиливая эффект сказанного, этот уродливый толстый сатир. — Но при этом так легко забыть то самое главное, самое проклятое отличие тебя от богов… — Голос его стал горьким и торжественным: — Главное отличие — что ты непременно станешь пищей червей или пеплом над Тибром. Непременно. И это только вопрос времени. И несмотря на все лавровые венки и свиту ликторов, даже знать когда тебе, всемогущему и божественному, не дано! А это может случиться в любую минуту, над этим у тебя тоже никакой власти. И вот ты — хотя и поневоле! — но бросаешь свой безоружный и окруженный «легион» на произвол судьбы. Но это на твоей совести. — Он устало опустился на подушки.
Цезарь вдруг понял, почему Сулла его не боялся.
***
…Сулла умрет на следующую ночь. И когда весть об этом достигнет Рима, все будут в замешательстве, потому что почти все и так считали его мертвым.
Сенат начнет дискуссии, как хоронить Суллу, нужно ли воздавать кровавому диктатору положенные римскому полководцу почести, и если да, то какие. И пока они будут взвешивать все за и против, на Марсово поле под проливным дождем небольшими группами и поодиночке станут стягиваться легионеры-ветераны.
Среди них будет много хромых, безногих, с пустыми рукавами, обезображенных шрамами, кого-то принесут на руках сильные молодые родичи. Постепенно все поле бога войны заполнилось ими, и легионеры выглядели одновременно и жрецами, и принесенными в жертву.
Внезапно послышалась строевая песня, и толпа стала расступаться: на большом деревянном легионерском щите несли огромное, распухшее, почерневшее тело диктатора. Откуда-то ветераны принесли дров и четко, по-военному, как когда-то возводили укрепления против Митридата, сложили высокий погребальный костер. Легионеры не скрывали слез. В голос плакали их подруги и жены.
Цезарь тоже был там, позади толпы, на этом поле, под дождем. Он оказался между истощенным стариком с глубоким шрамом через всю половину лица и опиравшимся на костыли солдатом. Легионер плакал.
— Почему ты плачешь, солдат? — тихо наклонился к нему Цезарь. — Разве ты не слышал о проскрипциях? Разве не слышал, сколько римлян было затравлено, умерло на чужбине и казнено по приказам того, кого сейчас хоронят?
— Я знаю. Но с ним мы дали Риму столько варварских стран! С ним прошла моя молодость, и только тогда мне казалось, что я живу правильно и тоже делаю что-то великое. А теперь я никто.
— Ты глуп, солдат.
— Я знаю, ваша честь, — ответил он, утирая грязным рукавом красные веки.
Другой старик, со шрамом через вытекший глаз, при этих словах яростно плюнул:
— Жаль, что этого пса жгут уже после того, как он сдох! Будь он проклят! — и заковылял прочь.

За мгновение до того, как поднесут факелы к древесине, облитой оливковым маслом из больших амфор, дождь прекратится.
Огонь займется удивительно быстро и мощно: масло хорошее. Над Марсовым полем будет нестись плач: «Прощай, великий Сулла!» — и одновременно: «Будь проклят, мерзкий кровопийца!»
В толпе начнутся драки, поножовщина и давка, в которой погибнет немало людей.
И все это будет продолжаться до тех пор, пока труп окончательно не сгорит.
И только тогда снова польет ливень...
Диктатору Sulla Felix и тогда повезет...
(писано в римской провинции Baetica)

Однажды я проснулась на чердаке большого, гулкого, пока незнакомого дома, построенного во времена Короля-Солнца, или чуть позже, в совершенно незнакомой стране, языка которой почти не знаю. В кухне – огромный очаг, покрытый сажей трех веков, с крюком, на котором подвешивали мясо для жарки.

Холмы вокруг немного напоминают Уэльс.

В деревне Нонард (скорее, хуторе) домов семь-десять, не больше, их архитектура тоже не изменилась за 300-400 лет. Уверенный в себе камень, черепашьи панцири черепицы. Сколько обитателей этого дома, в этих комнатах, впервые наполнили легкие воздухом этой долины, и сколькие в последний раз закрыли здесь глаза! Счастьe наполняет меня, вместе с запахом кофе. Я чувствую свою великую привилегию обитать сегодня в том пространстве, в котором незримо обитают они. Сколько же здесь «памяти стен»: сильные эмоции въедаются в штукатурку!

Я пью кофе и планирую работу на сегодня. В моем нонардском утре нет ничего, кроме долины, наполненной молоком рассветного тумана, далекого мычания коров, петушиного крика и, в промежутках, немного стеснительного стрекота цикад и стона горлиц. Вчера, когда небо выкатило огромный и совершенный лунный диск, в амбарах кричали совы. Есть колодец, с которым связана какая-то жутковатая легенда.

Церковь 16 века постоянно закрыта, но ровно в полдень к ней подходит человек и бьет в колокол. В долине начинают отвечать другие колокола. Традиция началась в те времена, когда часов еще не было. Иногда мне кажется, что часов и сейчас еще нет. Я не слежу ни за временем, ни за новостями.

Только асфальтовая дорога и машины напоминают, что я все же не провалилась через какой-то портал в 17 век.

Откуда же берется это вечное и всегда поражающее меня остротой ощущение сродства с совершенно незнакомыми местами? Не знаю. Это загадка и для меня.

Наверное, этого хутора здесь и вовсе не было (а, может, и был?) когда Абд-ар Рахман перешел с войском Пиренеи, взял Ним, Каркассон, Нарбонну, разбил герцога Аквитании Эда Великого при Бордо и вторгся в эти места, в долину опасной быстрым течением реки Дордонь… Войско Абд-ар Рахмана было небольшим, не более 75 тысяч, иначе пройти узкой пиренейской долиной он бы не смог, но это было хорошее войско, с отличной кавалерией, прибывшей из Египта и северной Африки. На дворе стояла такая же, как сейчас, прозрачная осень 732 года. В ту осень настал черед Франции стать исламским государством, как за 20 лет до этого (на 700 лет!) исламской стала Испания.

Христиане-франки, а также -алеманны, саксы, бургундцы, фризы (тогда еще язычники), нейстрийцы, аквитанцы, итд неустанно воевали между собой. Мавры с легкостью разбивали их отряды и шли дальше, нагруженные золотом, серебром, драгоценной церковной утварью. Эти места были богатыми, земля хорошо родила, процветали ремесла, торговля. Особенно великолепная добыча ждала их в Бордо, который жгли и грабили три дня. Продвижение арабского войска замедлилось: на долгие мили тянулись обозы с награбленной утварью и невольницами.

Поход арабов через Пиренеи мыслился как разведка боем. Генерал- губернатор аль-Андалуза ар-Рахман просто хотел посмотреть, сколько войска нужно для приличной кампании по завоеванию франков. Реальность превзошла самые смелые его ожидания, и губернатор ясно видел, что даже со своим небольшим войском сможет начать колонизацию.

Если бы конница ар Рахмана появилась в моей деревне, они шли бы по вот этой дороге, с юго-запада, которую видно в окно моего чердака. Я могу представить себе ужас местных крестьян, совершенно незащищенных. Странные конники, вооруженные кривыми саблями, непонятная речь, решимость к разрушению. Впрочем, скорее всего, арабы нашли бы деревню опустевшей: селяне ушли бы вот в те леса на холмах и оттуда смотрели, как горят их дома... Мавры не любили лесов и суеверно боялись их.

Сегодня вечером я еду в городок под названием Мартелл. На гербе его – три молота. И пришло самое время рассказать о майордоме Австразии Карле Мартелле (Martellus – «молот»), «спасителе Франции».

Осенью 732 года Карл находился в Париже (небольшой городок на острове Сены, много раз горевший, ничего особенного), когда к нему за помощью прибыл разбитый маврами герцог Аквитании Эд Великий, не особенно рассчитывая на поддержку: Карл с Эдом вечно воевали и терпеть друг друга не могли. Мудрость Мартелла состоит в том, что он верно оценил масштаб опасности.

Защиту христианства Мартелл начал оригинально: с конфискации церковных земель, за что церковники красочно пообещали ему адские котлы, но майордом был слишком увлечен решением первоочередных задач, чтобы обращать на это внимание. Конфискованную у монастырей землю он поделил на наделы -«бенефиты» - и раздал своим воинам. На доход с этих земель каждый воин должен был обеспечить себя всем необходимым для воинской службы (вспомним д’Артаньяна с его ограниченными средствами для приличной экипировки и коня). Конница у франков была хуже арабской (они, как и римляне до них, не использовали стремян, без чего тяжелая конница невозможна), зато пехота у Мартелла была превосходной.

Арабы не представляли, что на обломках совершенно разрушенной Западной Римской империи неожиданно возникла новая сила, с которой приходилось считаться.

У Пуатье они и сошлись: две цивилизации. Арабы - с одной стороны и объединенные силы франков, алеманнов, саксов, гасконцев, бургундцев, фризов, нейстрийцев, аквитанцев, басков и прочая, и прочая стихийно формирующаяся «новая Европа»- с другой.

Францию и христианство спасла жадность.

Лагерь войска ар-Рахмана был огромным. Повозки с добычей, сколько хватало глаз. Поначалу ар-Рахман грамотно провел кавалерийскую атаку. Войско Мартелла стояло насмерть. Мосарабская хроника так повествует о своих врагах: «И в громе сражения люди Севера казались морем, которое невозможно сдвинуть. Твёрдо они стояли, плечом к плечу, выстроившись, как глыба льда; и сильными ударами своих мечей они разили арабов. Собравшись толпой вокруг своего вождя, люди Австразии отражали всё перед собой.»

Так они отступали и наступали больше недели: изучали тактику и численность друг друга.

Изобретательный Мартелл приказал в лесу неподалеку прибить к стволам деревьев железные доспехи. На расстоянии стволы правдоподобно выглядели как целый легион пехоты, поэтому ар-Рахман полагал, что армия франков намного превосходит его экспедиционный корпус, и это внушило ему неуверенность. К тому же, воинам Мартелла спешить было некуда: отлично утепленные волчьими и медвежьими шкурами, они спокойно ждали наступления холодов, а выходцы из северо-африканских пустынь сильно страдали от ранних ночных заморозков. Вообще-то, они должны были перейти через Пиренеи раньше, но ждали, пока «французы» (ни такого народа, ни страны еще не было) соберут урожай, которым можно был бы кормить захватническую армию и лошадей.

Наконец, ар-Рахман двинул конницу в решительное наступление, и все началось хорошо, но Мартелл придумал новую дьявольскую уловку: два небольших отряда обошли арабов с тыла и напали на их лагерь, полный бордосской добычи. Увидев это, мавры развернули коней и поскакали на защиту лагеря, бросив поле боя…Напрасно командиры пытались их остановить. Абд аль-Рахман был убит. Лагерь и добычу арабы защитили, но опустилась ночь, и франки ушли из лагеря, так как ночью никто, конечно, не воевал.

Утром мавры на поле боя не явились. Напрасно ждал их Мартелл у Пуатье. Костры оказались погашены, палатки пусты. Завоевание Европы за пределами Пиренеев арабы больше не предпринимали. Вообще.

Почему – неизвестно.

Ограбленные погорельцы- крестьяне, те, кто остался жив и не угнан в рабство, вышли из лесов, и Карл Мартелл призвал их восстанавливать порушенную жизнь, основав на пепелищах области Лот замечательный город (названный, естественно, Мартеллом).

И они все восстановили. И посадили вокруг знаменитые ореховые рощи, составившие благосостояние этих мест.

В кафе, на главной площади этого города из теплых красных камней, я наслаждаюсь осенним солнцем, вином, копченой уткой с грецкими орехами и опять, как уже бывало в других странах и городах, чувствую свою необъяснимую связь с этом уголком планеты и его историей. Потому что страна, которая поселяется и живет в моем воображении, уже не чужая, уже часть моей жизни, опыта, памяти.

Когда римляне, грузясь на галеры, отплывали с Британских островов после почти 400 лет колониального владычества, с ними отплывала цивилизация—письменность, христианство, идеи библиотек, театров, терапевтических терм, выборного управления, гигиены, и, конечно, язык империи - латынь. И Бежал с родины и Гилдас, монах 6 века, автор первого исторического труда: De Excidio et Conquestu Britanniae (”На Разрушение и Завоевание Британии”).

Англы, саксы и юты были, как пишут, также и климатическими беженцами с побережья Северной Европы: их среду обитания, вследствие глобального потепления 5 века н.э, затопило поднявшееся море, и надо было найти достаточно незатопленной земли. Британия оказалась рядом. Примитивная культура этих германских племен очень сильно отличалась от британской. Они, жители лесов и побережий, боялись каменных строений, не понимали их назначения, не имели ни письменности, ни городов в римском понимании, но были умны, жестоки, заточены на выживание и отлично владели методикой расчищения для себя места под британским солнцем от местных жителей.

Многие цивилизованные бритты бежали от нашествия англов, ютов и саксов через пролив, в Галлию, как и сам Гилдас, основавший здесь аббатство. Эту область стали называть Бретань. Аббатство Сен-Жильдас-де-Руи сохранилось до наших дней. Одним из настоятелей аббатства, кстати, был в 12 веке сам ПЬЕР АБЕЛЯР, читайте его “Историю моих бедствий”, но это уже совсем о другом.)

Цивилизация имеет примеры, когда захватившие землю более развитой культуры, чем их собственная, начинают испытывать ее влияние, словно оно исходит от самой земли и ее каменных руин. Так случилось с арабами Северной Африки, завоевавшими юг древнеримской Испании. Так произошло и с англо-саксами в Британии, которые, века спустя, начали активно восстанавливать и христианство, и древнеримский уровень цивилизации.

Конфликт изнежившейся под защитой Рима цивилизации бриттов напоминает переживаемое нами СЕГОДНЯ. Но лучше послушайте очевидца, который с горечью скрипел гусиным пером по веллуму под грохот зимних штормов в Бретани, где на берегу до сих пор стоит основанный им монастырь. Итак, слово БЕЖЕНЦУ Гилдасу, который никогда больше не увидит родину, на дворе 536-й год нашей эры:

***

“...Остров Британия, расположенный почти на самой южной и западной границе Земли и, как говорят, находящийся на божественных весах, поддерживающих весь мир, простирается с юго-запада к Северному полюсу и имеет восемьсот миль в длину и двести миль в ширину,4 за исключением тех мест, где мысы различных проливов уходят дальше в море. Он окружен океаном, образующим извилистые заливы, и сильно защищен этим обширным и, если можно так сказать, непреодолимым барьером, за исключением южной стороны, где узкое море обеспечивает проход в Балтийскую Галлию. Он богат устьями двух величественных рек, Темзы и Северна, словно двумя рукавами, по которым издавна ввозились иностранные предметы роскоши, а также другими менее значимыми реками. Она славится двадцатью восемью городами и украшена множеством замков со стенами, башнями, хорошо запертыми воротами и домами с грозными зубцами, построенными на высоких холмах и снабженными всеми необходимыми средствами обороны. Ее равнины просторны, холмы живописно расположены и идеально подходят для обработки земли, а горы прекрасно приспособлены для чередования выпаса скота, где цветы разных цветов, потоптанные ногами человека, создают прекрасную картину. Она украшена, подобно избранной невесте, различными драгоценностями, чистыми источниками и многочисленными ручьями, журчащими по белоснежным пескам; прозрачными реками, текущими с нежным журчанием и дарящими сладкий сон тем, кто отдыхает на их берегах, в то время как она орошается многочисленными озерами, из которых льются прохладные потоки освежающей воды.

Этот остров, упрямый и несговорчивый, с момента своего заселения (...) (...)

В конце концов, в ужасающем количестве возникли новые расы тиранов, и остров, всё ещё носивший своё римское название, но отбросивший свои институты и законы, послал к галлам этого озлобленного отпрыска своего собственного поселения Максима с многочисленными последователями и королевскими знаменами, которые он носил без приличия и без законного права, но тираническим образом, среди беспорядков мятежных солдат. Он, скорее хитростью, чем доблестью, привязав к своей власти лжесвидетельством и ложью все соседние города и провинции против римского государства, распространил одно крыло на Испанию, другое на Италию, установил резиденцию своего нечестивого правления в Тревесе и так яростно разжигал восстание против своих законных императоров, что изгнал одного из них из Рима, а других заставил покончить с собой. Полагаясь на эти успешные попытки, он вскоре лишился своей проклятой головы у стен Аквилеи, тогда как прежде он отрубил коронованные головы почти всему миру.

После этого Британия лишилась всех своих солдат и вооруженных отрядов, своих жестоких правителей и цветка своей молодости, который ушел с Максимусом, но так и не вернулся; и, будучи совершенно невежественной в военном искусстве, долгие годы стонала в изумлении под жестокостью двух чужеземных народов – шотландцев с северо-запада и пиктов с севера.

Британцы, нетерпеливо уставшие от нападений шотландцев и пиктов, их враждебности и ужасных притеснений, посылают в Рим послов с письмами, в жалобных выражениях умоляя о помощи вооруженного отряда для их защиты и предлагая верную и готовую покорность власти Рима, если только они изгонят своих вторгшихся врагов. Немедленно отправляется легион, забывший о своем прошлом восстании, и он получает достаточное количество оружия. Переправившись через море и высадившись на берег, они сразу же вступили в ближний бой со своими жестокими врагами и перебили множество из них. Все они были изгнаны за пределы острова, а униженные туземцы освобождены от кровавого рабства, которое их ожидало. По совету своих защитников они построили стену через весь остров от одного моря до другого, которая, будучи укомплектована достаточным количеством войск, могла бы внушать ужас врагам, которых она должна была отразить, и защищать своих друзей, которых она прикрывала. Но эта стена, сделанная из дерна, а не из камня, оказалась бесполезной для этого глупого народа, у которого не было головы, чтобы направлять себя.

Не успел римский легион вернуться домой в радости и триумфе, как их бывшие враги, подобно голодным и хищным волкам, с жадными челюстями бросились на загон, оставшийся без пастуха, и, подгоняемые силой гребцов и порывистым ветром, прорвались через границы и устроили бойню со всех сторон, и, подобно косарам, срезающим спелую пшеницу, растоптали, попирали и захватили всю страну.

И вот снова они посылают просящих послов, с разорванными одеждами и головами, покрытыми пеплом, умоляя о помощи у римлян, и, подобно робким цыплятам, ютящимся под защитными крыльями своих родителей, чтобы их несчастная страна не была полностью уничтожена, и чтобы римское имя, которое теперь было лишь пустым звуком, заполняющим уши, не стало позором даже для далеких народов. По этой причине римляне, движимые состраданием, насколько это возможно для человеческой природы, к рассказам о таких ужасах, посылают, подобно орлам в полете, свои неожиданные отряды конницы по суше и моряков по морю, и, вонзая свои грозные мечи в плечи врагов, косят их, как листья, падающие в назначенное время; И подобно горному потоку, разливающемуся многочисленными ручьями и вырывающемуся из берегов с оглушительным грохотом, с пенящимися гребнями и бурлящими волнами, поднимающимися к звездам, чьими вихревыми течениями наши глаза словно ослеплены, и который одной из своих волн сметает все препятствия на своем пути, так и наши прославленные защитники с силой изгнали отряд наших врагов за море, если кому-либо удавалось ускользнуть от них; ибо именно за эти моря они год за годом увозили добытую ими добычу, и никто не осмеливался им сопротивляться.

Поэтому римляне покинули страну, дав понять, что больше не могут терпеть такие изнурительные походы и не могут позволить, чтобы римские знамена с такой большой и храброй армией истощались на море и на суше в боях против этих невоинственных, грабящих бродяг; но чтобы островитяне, ПРИВЫКНУВ к воинственному ОРУЖИЮ и храбро сражаясь, доблестно защищали свою страну, свое имущество, жен и детей, и, что дороже всего этого, свою свободу и жизни; чтобы они не позволили связывать себе руки за спиной нации, которая, если только они не ослаблены бездельем и ленью, не сильнее их самих, но чтобы они вооружились щитами, мечами и копьями, готовые к полю битвы; И, поскольку они сочли это также выгодным для людей, которых собирались покинуть, они, с помощью несчастных туземцев, построили стену, отличающуюся от прежней, на государственные и частные пожертвования, и по конструкции аналогичную стенам в целом, простирающуюся по прямой линии от моря до моря между несколькими городами, которые, из-за страха перед врагами, были там случайно построены. Затем они дали энергичные советы РОБКИМ ТУЗЕМЦАМ и оставили им образцы для изготовления оружия. Более того, на южном побережье, где стояли их корабли, поскольку существовала некоторая опасение, что варвары могут высадиться на берег, они воздвигли башни через определенные промежутки, с которых открывался вид на море; а затем покинули остров, чтобы никогда не вернуться.”

***

Итак, вторжение англов, саксов и ютов началось.

***

“все колонны Британии были сравнены с землей частыми ударами тарана, все земледельцы были обращены в бегство вместе со своими епископами, священниками и народом, в то время как меч сверкал, а пламя потрескивало вокруг них со всех сторон. Печальное зрелище: посреди улиц лежали обрушившиеся вершины высоких башен, камни высоких стен, святые алтари, фрагменты человеческих тел, покрытые бледными сгустками свернувшейся крови, словно их сжали в прессе;и не имевшие никакой возможности быть похороненными, кроме как в руинах домов или в алых чревах диких зверей и птиц; с благоговением следует говорить об их блаженных душах, если, конечно, многие из них были унесены в то время на небеса святыми ангелами. Виноград, некогда столь прекрасный, настолько испортился и стал горьким, что, по словам пророка, там, где земледелец отвернулся, едва ли можно было увидеть хоть одну виноградину или колос.

(...)

***

Чтобы избежать полного уничтожения, они взяли в руки оружие под руководством Амброзия Аврелиана, скромного человека, который из всего римского народа тогда был единственным, кто случайно остался в живых в этом смутном периоде. Его родители, за свои заслуги удостоенные пурпурной чести, были убиты в этих же сражениях, и теперь его потомки в наши дни, хотя и постыдно отдалившиеся от достоинства своих предков, провоцируют на битву своих жестоких завоевателей и по милости Господа нашего одерживают победу.”

Всех завоевателей поглотила Британия без остатка, все они стали британцами.

Призыв римлян, описанный Гилдасом (благословенна память блистательного писателя, мастерство которого потрясает и пятнадцать веков спустя!), звучит удивительно ЗЛОБОДНЕВНО и перекликается с сегодняшними новостями.

В своей обороне и защите надо надеяться не на условный Рим, а только на себя.

Мне нравится этот памятник. Gildas посреди дикой природы, как символа хаоса и опасности,защита против которых— только его перо. Человек с “чемоданом” беженца.

Читайте древние хроники.

Все уже было.

Кровь ушла в землю. Осталось аббатство. Осталось слово.

В чем самый сильный стратегический просчет в блокировке Ормуза? Мир ВСЕРЬЕЗ начал модернизировать и расконсервировать атомные станции, инвестировать в - и использовать водородную энергию, строить еще больше ветровых фермы на шельфе Атлантики и Балтики, в горных массивах, где дуют постоянные ветра. На несколько порядков улучшились (и продолжают улучшаться) технологии получения, консервирования и передачи этой энергии (что раньше казалось непреодолимой проблемой). Да, есть свои сложности и проблемы, касающиеся утилизации батарей итд. Но продажи электромобилей и гибридов бьют все рекорды... А где спрос, там инвестиции, а где деньги и экзистенциальная необходимость, там решение проблем. В общем, в мире УВИДЕЛИ, что НЕЛЬЗЯ в XXI веке надеяться ни на Ормуз, ни на нефть и газ Америки, а также стран Залива РФии, Ирана и других диктатур. Особенно, когда мозг развивающегося искусственного интеллекта пока так энергозатратен (и эту проблему решат со временем).

В общем, все эти ржавые и не ржавые танкеры, теневые и не-теневые, газовозы, трубы— это тупик.

Они никуда не денутся, третий мир будет использовать их долго, но из энергетического мейстрима они уйдут. Цитату про каменный век и камни все знают.

Трамп НЕИЗМЕРИМО ускорил переход на возобновляемую энергию, это теперь не блажь “зеленых”, а насущная необходимость, бьющая по карману каждого сегодня и сейчас.

А кто больше всех в мире специализируется на выпуске электрических батарей, аккумуляторов, электромобилей, систем солнечных батарей итд?

Китай.

У него в разработке все значимые мировые месторождения цветных металлов (в Африке), которые нужны на такое производство на век вперед.

Так что, пока мыслящие по-стариковски, в реалиях прошлого века, дерутся за каналы поставок ископаемых энергоносителей, шантажируя планету и друг друга, одерживая тактические победы, смысл этого мельтешения уже потерян. Революция в головах совершилась.

Америка не станет великой на старой, “недоброй” торговле нефтью. Ормуз откроют, no осадочек останется. И на Западе, и на Востоке стало ясно практически всем: надо переориентироваться на возобновляемые источники энергии, хватит энергетического шантажа.

Возобновляемыми энергетическими технологиями шантажировать сложно. Им не требуются танкеры, проливы, конвои, трубопроводы итд.

Закат Pax Americana, каким мы его знали, уже очевиден. США, конечно, отпразднуют свои 250-лет потрясающей истории, но перестанут видеться “высоким градом на холме” с Европой как неоспоримой зоной своего влияния. Я не радуюсь. Я с грустью собираю наблюдения и делаю выводы. Мне было понятно и хорошо в Pax Americana, каким он был тогда, когда принес мне свободу.

Нельзя забывать, что сделало нас, слабеньких бесхвостых обезьянок —без когтей, клыков и рогов— доминирующей силой этой планеты — высочайшая способность находить решения, ОСОБЕННО, когда в спину острыми кулачками подталкивает экзистенциальная НЕОБХОДИМОСТЬ. Поэтому если бы Трампа не было, его следовало бы создать (это ирония). Он “разрушит великое царство” —как предсказала пифия царю Крезу—но после него 21 век начнется по-настоящему.