До сих пор мы занимались только художественным обрезанием. Я сделал его, например, папе на Новый год. Точнее его сделала Раиса Портфельевна (воспитательница). Она обрезала цветную бумагу в форме елочек и шариков, а мы, густо намазав их клеем, лепили их на белый лист. Получилась авангардная елочка — вся в игрушках размером с кокос. Папе подарок очень понравился: он долго смеялся от радости и показывал его всем на Би-би-си.

А тут Раиса Портфельевна раздала нам квадратики желтой бумаги и сказала, что сейчас у нас будут цыпляты на цыпочках. “Цыц!” — строго сказала она Сереньке Петельскому, который кричал “кукареку.”

И вот дома я взахлеб рассказывал про то, как мы обрывали кусочки желтой бумаги прямо пальцами до тех пор, пока у нас не получились цыпляты. Раиса Портфельевна показала, как надо к желтому шарику с неровными краешками пририсовать носик и ножки — получились шарики на курьих ножках с клювом.

Бабушка, как я уже сказал, очень заинтересовалась художественным обрыванием, тем более в то время она как раз писала книгу про художественное обрывание у Шекспира. Правда, Шекспир уже сидел у нее в печенках и оборвал ей все нервы, как она говорила мне по секрету. Поэтому мы весь вечер занимались художественным обрыванием не у Шекспира, а у нас на кухне.

У бабушки было тонкое художественное чутье, поэтому она подняла искусство художественного обрывания на небывалую высоту за один вечер. А потом мы с ней делали летопись моей жизни. “Мы,” конечно, громко сказано. Я перерабатывал листы цветной бумаги на кусочки разного размера при помощи, как объясняла бабушка, мелкой моторики — которая у меня, кстати, очень укрепилась. А бабушка воссоздавала из этих художественных обрывков ткань бытия — ее слова, не мои.

Я очень многому научился благодаря нашим обрывочным посиделкам на кухне. На день рождения я подарил бабушке обложку для ее шекспировской книжки. Она отражала ее замысел в одном бессмертном образе: Шекспира — велик-ого велик-обретанского классика. Поэтому вместо одной серьги в ухе я оборвал ему две — в виде велосипедных колес. Если бы я мог, я бы еще сделал ему серьгу для носа, но тогда я не знал, что так вообще бывает.

Бабушка сказала, что Шекспир дождался своего портретиста! Себя б как в зеркале б он видел! Потому что он, как и я, был авангардист и новатор. А вот бабушкин редактор Порватов был ретроград и консерватор. Он наотрез отказался публиковать книгу с моим портретом на обложке — точнее, с портретом бабушкиного Шекспира моей работы. А поместил на нее рисунок художницы Тряпочкиной.

Я тогда долго вынашивал идею карикатуры на бабушкиного редактора, где он сидит в окружении консервных банок с консервным ножом в руках и рвет тряпочки на кусочки. Но мы вскоре уехали, и он своего портретиста в отличие от Шекспира не дождался.

А бабушка нас дождалась! Когда мы вернулись в Москву в 1985 году, она показала нам целый альбом коллажей, в которых отразились мои теперь уже Велик-обретанские приключения.

_________________

Если кому интересно, как выглядела елочка:

и цыпленки:

Остался один — остальные убежали.

For Larry, speaking Russian is not a professional skill but an escape hatch. In his description of Larry’s relationship with the language, Le Carré flips the usual Cold War logic on its head: the tyranny isn’t Soviet. It’s English. Public-school, stiff-upper-lip England. Russian is where a wounded man goes to stop being who his country made him.

My own character is called Larik—the same name, Larry, in its Russian diminutive. Surely he was doing the same thing: a bilingual boy, with a Russian mother and an English father, caught between two languages and two codes of how to behave. I went back and reread my own book, half-expecting to find Larry hiding in there.

No, he wasn’t.

Larry’s choice of Russian is deliberate and adult, a rebellion against a world he had to break out of. Larik never gets that choice. Russian is simply what his family spoke to him before he had any say in the matter, just as English was handed to him by school when he moved to England. Neither language is a hideout he built. So if nobody’s hiding, what was I actually writing about?

Although language creates a visible fault line in my book, the deeper split runs between feeling and its suppression—the two languages merely happen to fall on opposite sides of it. Larik’s English grandfather teaches him the family creed early: your accent doesn’t matter if your upper lip trembles and gives away “the power of emotion over you.” That trembling has to be stamped out, or you’re a softie, a wet, your mother’s boy. That’s the actual tyranny in my book. Not England against Russia. Composure against the right to feel something and let it show on your face.

Russian, in Larik’s world, is where that right gets handed back. Watching the 1980 Olympics with his mother, he screams himself hoarse over a figure skater. When the skater cries during the anthem, Larik’s mother cries too—and so does he. He’s relieved his father isn’t there to see it, because his father doesn’t believe in men’s tears. But his mother does.

So for this particular child, Russian is the language of feeling—of crying when you’re sad and laughing whenever you feel like it.

Here’s where the two boys stop rhyming, though. Larry’s Russian is what’s left after an injury—he had to become someone else because his own skin had already taken damage. Larik doesn’t have to carve out a separate self in which to hide, because the worst of the damage is intercepted before it can take hold. His mother sees to that, “marching in on high heels,” as Larik reminisces, to end his stint in public school before it can do any real harm, much to his grandfather’s fury. That’s why he remains himself, cheerful and unruffled, where an English boy—take his own father—would have come out changed for good.

Let me be honest: this was me acting through Larik’s mum. While working on the book, I read extensively about the British public-school system—an institution that, from the outside, everyone seems to admire. It moves you up a class or two. It gives you access to the establishment. But it can also leave scars that last a lifetime, so recognizable that psychotherapists have given them a name: “boarding school syndrome.” No one in their right mind would knowingly wish that damage on their child. That’s why Larry’s line kept bothering me. It reminded me, again and again, how easily a child’s wellbeing can be left on the platform for the sake of future success.

And then I found the scene that actually explains it. Larik’s grandfather, displaying the grotesque bravado on which his generation prides itself, is telling war stories. He says that a concentration camp was “a resort for me after Huxley and Eton”—and adds that a sentimental Russian could never really understand the philosophy of the upper lip.

His son is standing right there. And something in him clicks into place when he hears it said aloud like that. He understands, all at once, what eight years at boarding school actually did to him. It’s the reason he learned Russian in the first place. Read the literature. Became a Marxist. The wound produced the escape hatch—just as it did for Larry.

Which means I’d already written Larry Pettifer’s exact story. I’d just given it to the father, Terrence, not his son Larik.

Larik is spared it because his mother refuses to let it happen twice. She tells the grandfather, flatly, that a child should be raised in love and not in constant battle, that hatred only cripples people, although it does not necessarily kill—contradicting not just the grandfather but Nietzsche himself, how dare she. That’s the moment the pattern breaks, and it’s also the moment her husband’s eyes finally open. He turns what happened to him into a documentary about British boarding schools and gives it a title lifted straight out of Soviet literature—How the Steel Was Tempered or Trials and Tribulations—because he can never resist a wink in that direction.

Le Carré’s line retains its sadness throughout Our Game: Larry remains a man permanently exiled from his own childhood, speaking a language that testifies to how much damage he carries. I didn’t set out to write an answer to that. But apparently I already had one sitting in my own book: not a boy rescued from the wound, but a boy born one generation past it, when somebody in the family finally decided the thing stops here.

По-японски Норико значит “дитя порядка.” Это про Норико! Она очень порядочная. Все время сидит в профиль и смотрит в одну точку, например на деревце. Потом поднимает лапку и трогает ящерку, которая на нем сидит и смотрит на Норико.

Норико — ботаник.

Еще она порядочная, потому что не балывается. Не бегает, не прыгает, по заборам не лазиет и по крышам не гуляет, как ее брат. Но однажды ее кто-то напугал, и оказалось, что Норико тоже умеет бегать, прыгать и прятаться за углом.

Норико вся черная, а глаза у нее все зеленые. Когда темно, видно только Норикины глаза. Они светят, как две фары. Мне кажется, что Норико кто-то нарисовал черной тушью толстой кисточкой на мокрой бумаге, и она растеклась и перетекла к нам на улицу жить.

Недавно она помогала своему хозяину — он тоже японец — чинить машину (она тоже японская). Он лежал под машиной, а Норико сидела рядом и тихо руководила. Когда он закончил, она обошла машину проверила, как он ее починил. Оказалось, что у Норико косолапые передние лапки — косолапки. Она их ставит внутрь носочками. После этого хозяин стал такой же черный, как Норико и пошел в дом. Наверно мыться. А Норико вдруг взлетела на капот машины и там улеглась.

Норико умеет летать.

On July 15, my grandmother, Julia Kostezkaja, would have turned one hundred.

She remains one of the defining people of my life. Whenever someone asks me where my ideas of dignity, inner nobility, quiet courage, or simple human decency come from, the answer is always the same: my grandmother.

Readers of Larik Olivier will recognize her immediately: this is the real woman behind Larik’s beloved babushka. Before she found her way into fiction, she was a teenage survivor of Stalingrad, an Ostarbeiter deported to Berlin, and, after the war, a woman who lived for decades under Soviet suspicion. What I admire most, however, is not what history did to her, but who she remained: kind, resourceful, astonishingly quick-minded, delightfully sharp-tongued, and a wonderful storyteller.

This is the opening of my recent article in Biography: An Interdisciplinary Quarterly devoted to the memoir my grandmother wrote in the early 1990s. It is also, in its own way, my birthday tribute.

Happy 100th birthday, Baba Julia!

Julia Kostezkaja (left), Berlin, 1945, at the National Monument to Kaiser Wilhelm I on Schlossplatz.

My grandmother, Julia Kostezkaja, was a native of Stalingrad who, as a teenager, was deported to Berlin and subjected to forced labor as an Ostarbeiter—a term used by the Nazis from 1942 onward to designate civilian laborers conscripted from occupied Eastern Europe. She spent two-and-a-half years in Germany before being repatriated to the Soviet Union, where she endured months of nightly interrogations by the Soviet secret police (NKVD). Like many returning Ostarbeiters, she then lived for decades under formal restrictions on her rights and under the enduring suspicion of treason. When I share the life story of my grandmother, my interlocutors often respond: “She was so lucky!” This comment used to strike me as misguided. But, indeed, she was lucky, and she herself would often speak of being guided, as if by the hand of fate. These two concepts—luck and fate—frame not only her wartime survival but also her life’s narrative logic. Luck appears as contingent

grace: she survived the Germans’ bombardment of Stalingrad. She missed the subsequent months of fierce fighting and bitter cold—an absence that resulted from her conscription into forced labor rather than internment, which probably would have resulted in her death. Fate, by contrast, becomes the shaping force behind events that seem preordained, even if unjust or cruel. In view of the collective “fate” of a generation, these considerations present “luck” as scoring low on the scale from “bad” to “the worst.” However, both concepts, at least as typically used, leave the experiencer’s internal perspective out of the picture.

Scholars of trauma and postmemory have noted that terms such as “luck,” “fate,” or “chance” frequently appear in survivor testimony where logic and causality break down. Survivors often invoke luck when trauma feels too raw to name, and fate when injustice feels too vast to fight. As Lawrence L. Langer has observed in his concept of “choiceless choices,” survivors often attribute their continued existence to arbitrary forces beyond their control, evincing not so much superstition as moral discomfort (26).

Borrowing Nabokov’s autobiographical formulation in this article, I show how my grandmother, Julia, herself inscribes the “development and recurrence” of luck and fate as “covert themes in [her] overt destiny” (4). As in many Ostarbeiters’ stories that cover an individual’s entire life, these phenomena emerge in her narrative as a “label or badge,” a “pattern through which [she] categorize[s], accentuate[s], assimilate[s] and evaluate[s]” (Hansen and Belanovich 237) her experiences in terms of success and resistance to victimization. I examine how she narratively shapes her own identity and constructs her life through the tropes in her 1990 memoir, in which she defines forced labor as the central formative experience of her life. In my analysis, I examine how Julia invokes luck and fate as strategies of narrative and self-representation, using them to interpret and come to terms with forced labor as part of her life.

Growing up with my grandmother and close to her all my life, I was exposed to her story, related orally in various situations, often with me as the sole listener, or, to borrow Paul John Eakin’s formulation, “simply dropped piece by piece into the social discourse of daily life” (6). On the one hand, such circumstances make it challenging to maintain the requisite emotional detachment of a researcher. On the other, my grandmother’s memory has shaped not only my knowledge of the war, leading me to conclusions counter to the official Soviet history, but also my understanding of luck and fate. As such, this memory is indivisible from my own identity. For this reason, I consider my perception and memory of my grandmother’s life story to be an advantage in interpreting luck and fate as her key operative narrative motifs, which helped her come to terms with the role of forced labor in her turbulent life. Amid Russia’s war on Ukraine, in which combat, flight, and resettlement once again rupture our lives, this understanding of luck and fate continues to inform my worldview, especially in matters of life and death.

I am preoccupied with the memory of Russia’s civilian population, as I belong to the third generation of a family still living in the shadow of the tragedy of Stalingrad. Like others whose relationship to the past is shaped by what Marianne Hirsch calls postmemory, I grew “up with overwhelming inherited memories … dominated by narratives that preceded [my] birth or [my] consciousness.” This left me “shaped, however indirectly, by traumatic fragments of events that still defy narrative reconstruction and exceed comprehension. These events happened in the past, but their effects continue into the present” (“An Interview”), conditioning my own life. These memories, however, have largely remained confined to the private sphere of family memory rather than entering public discourse. This marginalization reflects the dominant public narrative of Stalingrad as a symbol of Soviet military valor. As Stalingrad continues to be memorialized primarily in terms of Soviet military heroism, the memory of its civilian plight has been—to borrow Hirsch’s description of the memory of marginalized Holocaust victims—“left out of the archives of official histories” (“An Interview”). The Soviet literary scholar Zara Mints held that everyone had the

duty to not let that part of history known to them, and only them, perish. After all, history means people who lived for something, and were not just marionettes in someone’s hands. The forced anonymity of the billions of people who have lived outside of culture; or the involuntary, for whatever historical reason, anonymity of what we don’t know—that’s bad enough. (cited in Miliutina 11).

What makes culture, culture, she concludes, is that “no conscious life should just disappear without rhyme or reason.”

As we have approached the eightieth anniversary of the end of the Second World War, Stalingrad’s civilian memoryscape remains hazily defined. In the post-Soviet period, some attempts, preliminary and from “below,” have been made to bring it to the fore; had these memories been allowed to develop, they might have reshaped Russian and European interpretations of Stalingrad. In recent years, however, the discourse has entirely regressed to a Soviet-style emphasis on military valor at the expense of any hint of the civilian story. Stalingrad’s image as the turning point in the fight against Nazism now plays a central role in Russia’s official historical mythology. I believe analyzing my grandmother’s memoir can help meet the need for a more balanced representation of war and, in particular, remind us that Stalingrad was not only a glorious turning point but also a humanitarian crisis and civilian tragedy. This very intimate and personal memoir is significant for life writing studies, as it powerfully shows the civilian toll of war and counters its dehumanization with individual agency. Its contribution lies in disclosing the private and the micro within a macro-catastrophe and in demonstrating that an ostensibly insignificant participant in such a catastrophe can preserve their humanity under the most inhuman of circumstances.

Julia in 1985.

Thanks for reading! Subscribe for free to receive new posts and support my work.

Ein grosser Dichter Goethe раз заметил:

«Искусство отражает правду жизни».

Gedanke подхватил Schriftsteller Чехов,

Zum Beispiel подкрепив примером.

Zum Beispiel, подхожу я к институту,

A Unterricht уже давно начался!

Стоит всего лишь eine kleine Gruppe,

Und diese Mädchen вроде знаю я!

Но вот идут Unsere liebe Lehrer.

Я бы сказала даже „Lehrerinnen“

И каждая есть Stern в известном смысле.

Ну, а по-русски Stern — это «звезда».

Покушав Frühstück с eine Tasse Kaffee

И Ausweis вложивши в meine Tasche,

Я буду ехать an die Uni цугом,

А может даже, mit der Straßenbahn.

Ich muss всю Leben тщательно studieren,

И я беспрекословно Einverstanden!

Ведь Keine Rose ohne Dornen,

И плод ученья, безусловно, süß.

Склонившись над столом в полуистоме,

Я буду in den Büchern wühlen… wühlen… wühlen

Я буду по-немецки lesen,

А может быть, manchmal и übersetzen.

И Gott sei Dank я сдам и этот Prüfung

И пусть склоненье только будет слабым!

Тема называлась так: «Социолингвистические характеристики речи образованной молодёжи (студентов Кембриджа и Гарварда) в художественной литературе». Специализация Теория языка 10.02.19. Никто тогда, конечно, не знал, что через двадцать пять лет появится Ларик и начнет спрашивать вещи вроде:

— А Received Pronunciation — это когда произношение приходит по почте?

— Великобретания — это где обретаются велики?

Вообще удивительная штука игры разума. А иногда и непростительное свинотатство! Ты пишешь диссертацию про то, как говорят студенты Гарварда и Кембриджа. Изучаешь социальные маркеры. Престижные формы. Языковую принадлежность. Кто как звучит. Кто кому свой. Как речь выдаёт происхождение, образование, круг.

А спустя двадцать пять лет появляется Ларик, который всё это делает наоборот. Он не входит в язык как в институт. Или в университет? Он его трогает, переворачивает, подкидывает в воздух, путает, пересобирает. Получается, что тогда я исследовала язык сверху — как систему, статус, принадлежность, а теперь пишу снизу — как опыт, детское приключение.

Лариков вердикт?

Потому что жизнь именно так и устроена. Никогда не знаешь, что чему предшествует. Что окажется подготовкой. Что — обходным путём. Что — переодетым будущим. Я думаю, что Ларик вообще начался тогда. Если не считать, что он во мне жил с самого рождения. 25 лет назад он начался как привычка осознанно прислушиваться к словам, к интонациям, к тому, что люди говорят специально, и к тому, что у них вырывается случайно. К тому моменту, когда язык перестаёт быть правильным и становится живым.

И все это кинспиктировать!

Тогда я изучала речь студентов Кембриджа и Гарварда. А теперь — речь одного мальчика, который считает, что слово может немного постоять боком, если ему так удобнее. Или вообще поваляться пузиком кверху.

И в Кембридж он поступает не потому, что это престижно, а потому, что не хочет в Оксфорд.

Есть и такие…

At the time, I thought I was working on the language of social status. I was studying how speech marks belonging. How language reveals education, social background, cultural capital. How a literary character begins to sound Cambridge, Harvard, one of us.

But now I think perhaps I was studying something else. Perhaps I was studying the moment when language becomes destiny. Or a mask. Or a home. Or simply a way of entering the world.

Because Larik, who arrived many years later, spends all his time doing precisely that. He listens. He tries words on. He muses and misuses them productively. He builds small private theories of language. He treats speech not as a norm, but as a territory. A construction site. A child-sized Cambridge of the mind. A real–life toy hadron collider where all previous linguistic theories meet under experimental conditions: all bump into one another and come apart into smithereens and halfs.

Yes, the sentence above has already entered the collider and returned as evidence.

Once, I studied elite registers. Larik studies freedom. I was interested in the ways language secures belonging. Larik keeps asking whether one might belong differently.

And increasingly I feel that what lies between the dissertation and Larik is not twenty-five years of distance. It is twenty-five years of incubation. Some texts arrive immediately. Others take the scenic route. Obliquely direct.

And then they return as a little boy who one day asks:

— Is Received Pronunciation what happens when pronunciation arrives by post?

And suddenly one realises that philology has forgotten nothing.

It was simply waiting.

Obliquely.
Directly.

— L.

Еще, может вы и не знали, но Ларик поэт. В шесть лет у него был Ахматовский период, в пятнадцать — стихи из романа. Какого? С Холли. Сам роман он не писал, а стихи, да, как у Живаго. Только одно. А потом как покатилось! Да, сочинял стихи он, как мы помним, клево, хоть многое напоминало Гумилева (это уже его собственные рефлексии). Вот, одно из таких стихотворений перед вами. Не судите строго. Автор стесняется.

Как вам кажется, стоит развивать повествование теперь уже в стихотворной форме, обогащая его все новыми эпизодами из жизни Ларика?

Subscribe now

Ларик и Холли дышат весною,

Ларик и Холли довольны судьбою.

Ларик и Холли глядят на афиши,

Ларик и Холли бегут по Парижу!

Куролесить приехали милые дети

В самый красивый город на свете!

Ларик и Холли с младенчества дружат

И вот теперь их немедля закружит

Вечный город Париж, здесь от школы они отдыхают.

Вечный—в общем-то, это про Рим. Но и там они тоже, бог даст, побывают!

Вот бегут в Le Bois de Boulogne они мимо кустов,

А кусты в том лесу бесподобных сортов:

Сирени божественной там фестиваль,

И в цветущих кустах притаился рояль!

Ну и Ларик, конечно, не в силах пройти,

Раз рояль повстречался ему на пути:

Он Шопена им будет играть и игрой потрясет парижан!

Вот и первый поклонник—мопс по имени Жан.

Жан Шопеновской пьесе не в такт подвывал:

Он в La Scala весь год свой вокал шлифовал.

И хозяйка его томным взглядом ласкала,

Ну, а Холли на прыгалке рядом скакала.

Ну, а нашим ребятам пора уж бежать:

Не затем же в Париж на уикенд приезжать,

Чтоб гулять целый вечер в Булонском лесу,

Когда столько событий ещё на носу!

Нужно в Лувр забежать поглазеть на Джоконду;

В зоопарк—покормить пирожком анаконду;

Блинчиков с Crème de marrons (из каштанов)

И рататуя из баклажанов

Надо вкусить, т.е. съесть, раз ты тут -

Так ведь в Париже все дети живут живут.

Ребятам понравилось тут тусоваться.

Ларик с Холли решили в Париже остаться!

А поутру проснувшись рано,

Уж Ларик жарил им каштаны,

А Холли, как бариста-профи,

Варила ароматный кофе.

Холли каштаны в парке нашла,

В кармашке домой их с собой принесла.

А Ларик балделся и кайфовался

И утром парижским в окно любовался.

В открытые окна неслись звуки жизни,

Облака плыли по небу столь живописны—

Что Ларик решился концерт написать

Для рояля с оркестром, чтоб потрясать

Современников гимном парижского счастья,

Чтобы счастью его были все сопричастны.

Ну, а Холли жевала себе курасаны,

Запивала какао и ела каштаны

И мечтала, как будет во Франции жить,

И как мама должна это ей разрешить.

Ей Холли расскажет все прямо,

И воскликнет счастливая мама:

«Я не зря ей с собою 100 франков дала—

Чтобы дочь свое счастие там обрела,

Чтоб могла тама Холли остаться

И каштанами объедаться!

Ведь теперь будет ездить к кому нам в Париж—

Будет счастлив в Париже мой милый малыш!

Будем с ней мы в Париже проказить

И на башню Эйфелеву лазить!

Эх, поступит экстерном в Сорбонну!

И общаться по телефону,

Будем с ней мы по выходным,

С моим старшим ребенком родным.

Она будет в Булонском лесу себе жить,

Где трепещут осины, примером служить

Для двоих своих младших сестренок.

Наш любимый родной лягушонок.

И на улицах песенки петь с chansonnier

И, конечно же, пончики кушать beignet».

Так вот Холли все утро мечтала,

Даже чуть с непривычки устала.

Прилегла на кроватку вздремнуть

И успела лишь сонно зевнуть,

Как в объятья Морфея попала…

И уже вроде как засыпала,

Но звонит тут из Лондона мама,

Говорит, что соскучилась прямо.

Говорит, что пора возвращаться,

Дольче витой чтоб не увлекаться.

Холли тут про Париж заикнулась.

Мама с папою переглянулась.

И не знает, ей плакать, смеяться––

Хочет чадо в Париже остаться!

Один лишь вопрос у мамы: «Зачем?»

Без того что ли мало маме проблем?

Мама сказала: «Конечно же, клево

Во Франции жить, но соскучился Лева».

Лева холлиным песиком был

И искренне Холли свою он любил.

Холли икнула и вдруг поняла:

Про Леву забыла! Ее отвлекла

Красивая жизнь и мечта о гламуре.

Об этом не мало в литературе

Написано было Толстым и Золя

Воскликнула Холли тогда: “U-la-la.”

Она угрызенье тогда испытала

И любовь ее к Леве сильней воспылала.

Мама ликует, выпил папа бурбона:

Париж вечный город—подождет и Сорбонна.

Ларик с Холли собрали свои чемоданы

И пожарили снова на кухне каштаны.

It was especially draining when it came to Miss Allspecklesandfreckles. She’d talk, I’d zone out. Eventually, I decided it was safer to just keep quiet whenever she asked me anything.

“Whereareyoufrom?” she asked one day, as if she were about to unveil some cosmic truth. The rest of the class dutifully shouted, “imfromlondon!” At this point, what did Miss Allspecklesandfreckles expect? That I was about to deliver a keynote address on geographical diversity? She turned to me with eager anticipation. Me? Diverse? On my own? Krishna—who usually carried the burden of diversity—was mysteriously absent that day, which left me to exemplify the concept solo.

She asked for diversity, but got a monstrosity. “Whereareyoufrom, Larry?” she repeated, looking down at me from the pinnacle of her geographical expertise. The thing is, I had already gone through this routine with Mum, Dad, and most of our guests, so I knew exactly what was coming. But this time I decided to experiment. I would keep quiet and let them figure it out. I would not cast pearls before freckles.

We lived in Naughty Hill.—or so I said. And that’s when the absurdities began. Someone would always call me a “naughty boy.” And, not fully grasping the linguistic mechanics behind it, I took it—gratefully—as a compliment. After all, I was Dad’s son, wasn’t I?

In class, however, I chose a different strategy. This was clearly not the right time, the right place, or the right audience (namely Miss Allspecklesandfreckles) for my sense of humour. So I withdrew.

I did that thing where you tuck your head into your shoulders and try to see the tip of your nose with both eyes. Mum found it charming at home, but gently suggested I develop a less conspicuous method of retreat for public use. Miss Allspecklesandfreckles, however, did not appreciate the subtlety.

At pickup, she informed Mum: “This child doesn’t know where he’s from, where he was born, or where his roots are! As you Russians say—Ivan who has lost his family tree—is a disgrace to his family and a burden to society!”

This kept me awake at night. How does one lose a tree? With roots and trunk and apples and everything? I simply couldn’t wrap my head around it. The only conclusion I reached was that she probably wanted me to say, “imfrommoscow,” though she never actually said so.

Mum, of course, later enjoyed recounting all the brilliant things she could have said in response—if only she had thought of them at the time. The thing about clever comebacks, as she always says, is that they arrive late, like uninvited but brilliant guests.

These days, when people ask me “whereareyoufrom?”—usually right after hearing my accent—I like to say:

“Planet Earth.”

And they fall silent, as though they’ve never heard of such a planet.

Subscribe now

«Веааюфром?»—вопрошала она как-то на одном уроке. И дети, все как один, отвечали: «Аймфромландан!» Тут она, видимо, решила преподать классу урок географического разнообразия и обратилась с таким же вопросом ко мне. В тот день я был в классе один такой разнообразный—Кришны по какой-то причине не было.

Ну вот, хотела разнообразия, а получилось безобразие. «Веааюфром, Ларри?»—обратилась она ко мне свысока. Дело в том, что и этот вопрос мы с мамой проходили, но я понял, что сейчас будет опять что-то наподобие вотизенейма и решил уйти в себя от греха подальше и вести себя в очередной раз молча. Этот вопрос мне задавали и раньше. И каждый раз, когда я на него отвечал, все взрывались взрывами хохота, как и в случае папиных рассказов.

Мы жили в Ноти Хилл, как я всем говорил. Вот тут и начинало твориться невообразимое, и кто-нибудь обязательно называл меня “оуюноотибой”! Кто знает английский, как знал его тогда я, тот не услышит разницы между словами Notting (Hill)—Ноттинг Хил, названием лондонского района, и naughty (boy)––непослушный, озорной мальчик.

Джон и Эзра Китсы никакого отношения не имеют к этому посту

Хоть было и не понятно, о чем весь сыр-бор-колбаса, но мне это льстило—я же был папин сын. «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Баловливый холм», – переводил папа на русский, и тогда взрывом хохота взрывалась только мама. В классе я благоразумно рассудил, что не время, не место, и не тот человек Миссвсявконопушках, чтобы оценить мое чувство юмора. И вот я ушел в себя.

А в себя я уходил, втягивая голову в плечи, и пытался рассмотреть кончик носа сразу двумя глазами. Когда я продемонстрировал это маме, она оценила мою пикантную косинку, но сказала, что вне дома лучше уходить в себя каким-нибудь другим маршрутом. Ну вот, а Миссвсявконопушках не оценила ни моей косинки, ни тактичного ухода в себя. Закатила глаза, а маме потом говорила: «Ребенок не знает, откуда он, где он родился, где его корни! Неужели вы до сих пор ему не рассказали? Иван не помнящий родства—позор семье и горе нации!» Она-то, оказывается, хотела, чтобы я сказал, что я аймфроммоскоу, но мне-то она этого не сказала.

Про Ивана без родства я, скорей всего, тоже досочинял, но она действительно много чего маме наговорила, а мама стояла и не знала, что сказать. Да, этого, от нее, по-моему, и не требовалось.

Когда я вырос, а мама стала умнее, как она сама говорила, она любила рассуждать о том, как бы она могла остроумно ответить этой Миссвсейвконопушках в тот далекий день, но не ответила, поскольку умная мысля приходит опосля. А у меня теперь тоже разговор короткий с теми, кто прежде, чем познакомиться со мной, спрашивает веааюфром, только заслышав мой акцент. Я обычно говорю: «Планета Земля». И люди теряют дар речи. Как будто первый раз о такой планете слышат.

Subscribe now

And now it is time to tell the story of Eterik.
Who he is, what sort of creature he turned out to be, where he came from, and what he became famous for.
A whole book could be written about Eterik — it could even open a series titled The Lives of Remarkable Cats, because this cat was as remarkable as cats can possibly be — especially the ginger ones.

Subscribe now

I only really — that is, independently — began keeping my Nature Observation Diary when I acquired a proper subject from the animal kingdom: an orange cat called Eterik, whom we named after Dad — Terrik!

How did Terry turn into Eterik? Simple: read on.

Dad was rather proud that a cat had been named after him, though he did occasionally grow jealous of the attention Eterik seemed to receive — more, he felt, than he ever did himself. You could write an entire book about Eterik, based on my Nature Observation Journal.

That’s when I began recording my own observations — starting with his grand entrance into our family, in a shoebox carriage, yelling his lungs out. He woke everyone in the house.

“Take him for a pound twenty!” as my Great-Babushka would say — meaning he was a bargain and a keeper.

Dad stared at him like a sheep at a new gate.

Mum, however, recovered first. She scooped the kitten up in one hand — he fit there like in a tiny boat — and immediately switched to addressing him as a boy:

“Sweetie, precious, tiny little thing, my little doughnut, my chubby-tailed boy, my tiny-clawed angel…”

Dad said cautiously,
“Perhaps it’s a girl. It’s so small — hard to tell.”

But Mum smiled broadly, held the kitten’s rear end right under Dad’s nose, and said:

“Eh, Terrik!”

(Mum always called Dad Terrik in the Russian way.)

Dad, unable to detect any obvious signs of masculinity, said, as usual,
“As Madame wishes…”

“Madame wishes to adopt him!” Mum declared, and swept off to the kitchen, her mane of hair trailing behind her.

Dad and I followed in a daze.

And so Eh, Terrik! became the kitten’s name. It soon shortened to Eterik, by which time Eterik himself had grown considerably — as he ate and ate.

The next entry in my journal recorded how Mum and Dad argued over who had the right to feed baby Eterik first — before he even had a name. Was it Dad’s right, since he had found him? Or Mum’s, since she knew how to do it properly?

In the end, Mum fed him milk from a pipette. Eterik lay on his back, eyes closed, blissfully suckling, his belly filling with milk, snuffling softly, and kneading the air with his tiny paws.

Dad and I watched this sacred act in awe — and found ourselves, quite unconsciously, smacking our lips.

That evening, Mum and I even composed a poem about him:

My baby brother’s born!
He’s sanguine — and a little bit choleric.
A tail, full tummy, teeny-weeny paws —
And so, to honour Dad, he’s called Eterik!

I wrote the first, third, and last lines. Mum contributed sanguine and choleric. She said a poem must rhyme at least once, and explained what the words meant.

If anyone is curious, sanguine and a little bit choleric means roughly the same as Illarion — cheerful and unruffled.

Subscribe now

What stories would you add to the series The Lives of Remarkable Animals? Tell me about your own remarkable creatures — whether it’s a cat, a little dog, a horse, a moo-vellous cow, a beetle, or even a tiny spider!

Вот и настал черед рассказать об Этерике. Кто он есть таков. Откуда взялся. Чем прославился. Книга об Этерике могла бы открыть собой цикл “Жизнь Замечательных Котов,” поскольку этот кот настолько замечательный, насколько замечательными могут быть эти животные-коты, особенно рыженькие.

По-настоящему, т.е. самостоятельно, я начал писать дневник наблюдений, когда у меня появился реальный объект наблюдений за живoтной природой—рыжий кот по имени Этерик, которого мы назвали в честь папы Терриком!

Как он из Террика стал Этериком? Очень просто. Папа был очень горд, что в честь него назвали кота, хотя часто ревновал к тому, что Этерику, как ему казалось, все уделяют больше внимания, чем ему. Начиналась Этерикова опупея, как я тогда говорил, с того, что «Этерик подбросился нам на порог в коробке из под обуви. Орал благим матом. Всех в доме перебудил. Типа, возьмите его за рупь двадцать.

Папа уставился на него как баран на новые ворота совиными глазами. Но мама очнулась первой. Она подхватила котенка в свою ладонь, а он уместился там, как в уютной лодочке. Она стала ворковать над ним и сразу в мужском роде: «сладенький-пресладенький, малюсенький-малюпусенький, утикакойпупусенький, пончик мой сахарный, мальчик мой хвостатенький-пузатенький, ангелочек мой когтистый»,—и т.д. и т.п.

Папа сказал, что, может быть, это кошечка, все-таки такой маленький, трудно знать. А мама широко улыбнулась, поднесла кошиную подхвостницу прямо папе под нос и сказала: «Э, Террик!» (Мама папу звала Террик на русский манер). Папа никаких признаков мужественности под хвостом не разглядел и сказал как всегда: «Как Мадам будет угодно…» «Мадам будет угодно усыновить его!»—сказала мама и широким шагом ушагала с котенком на кухню. Только грива развевалась. Мы с папой засеменили за ней».

Это «Э, Террик!» и стало именем для нашего котика. Вскоре оно сократилось до «Этерика», а сам Этерик к тому времени наоборот увеличился, потому что много кушал.

Потом шло описание того, как мама с папой спорили, кому принадлежит право первого кормления Этерика, которого пока еще так не звали. Папе, потому что он первый его обнаружил, или маме потому что она знает, как это делать? Следующая запись была о том, как мама кормила Этерика молочком из пипетки, а Этерик с закрытыми глазками блаженно чмокал, лежа кверху пузиком, все более наливающимся соками жизни, сопел носиком и от удовольствия месил в воздухе тесто своими малюсенькими лапешками, а мы с папой зачарованно смотрели на это священнодействие и сами невольно причмокивали. В тот же вечер мы с мамой сочинили про нашего Этерика стихи:

У меня родился братик.

Он по темпераменту сангвиник и немножечко холерик

У него есть хвостик, пузико, четыре лапки,

И поэтому в честь папы мы зовем его Этерик!

Я сочинил первую строчку и две последних, а мама про сангвиника и холерика. Это, чтобы в стихотворении была хоть одна рифма, объяснила мама, а заодно объяснила, что значит сангвиник и немножечко холерик. Кому интересно, сангвиник и немножечко холерик означает почти то же самое, что и Илларион, т.е. я, т.е. веселый и неунывающий.

Какими историями могли бы вы пополнить серию “Жизнь замечательных животных”? Расскажите о своих замечательных животных, будь это кот, собачка, лошадка, замычательная коровка, жучок или паучок!

Once, on a cold, bleak, biting winter day, I went outside into the frost. The trees — lovely, dark, and deep — stood there just like in Moscow, wearing hats, scarves, mittens, and rhyme, only eyes showing. There wasn’t a soul anywhere. All the animals had hidden away wherever they could. Papa, for example, had hidden himself inside a blue cardigan, wrapped in a blanket by the fireplace — his nose was freezing.

And then I saw something unbelievable and was completely amazed: a little titmouse sitting on a branch. She looked like a blue-and-yellow mouse. Her nose was blue too, just like Papa’s.

So I decided to save her.

Luckily I happened to have with me some seeds: sunflower, millet, oats, shrapnel (that’s what my great-babushka calls pearl barley), and even pig fat seeds. I stretched out a helping hand — from inside my mitten.

The titmouse enjoyed her meal and said, “Thank you, mate!”

You wish! But she’s a bird. So when she finished eating, she pooped on my shoulder instead.

I watched her fly away for a long time.

Subscribe now

The Observation Diary began as a “Diary of Observations of the Animal Nature.” Although, as we can see, it contained not only animals, but birds as well — and sometimes simply nature in the form of trees.

The attentive reader will surely notice that the early Larik was influenced not only by the mischievous style of his young mother Lisa, but also by Dickens in his frostiest moods and by Frost, when the trees grow “lovely, dark, and deep” — encased in “rhyme” (as Larik insists). The reason was simple: at first Larik kept forgetting to fill in his diary — not because he lacked powers of observation (quite the opposite). His observations fascinated him so much that he simply forgot to write them down. So quite often his mother filled in the diary for him. Together they invented all sorts of tall tales there on his behalf, like the one above.

Indeed, what terrible frost could there possibly be in London? Although, if the house isn’t properly heated and you can’t fall asleep without a hot-water bottle, one can see far stranger things through the creative crystal of one’s magical imagination. Not without a little help from Mama, of course — and from his public-school Papa, who believed heating ruined character.

“And why only me? We were both there!” Larik protested, referring to the titmouse who, if Mama is to be believed, pooped on Larik’s shoulder. He jumped straight into this delightful hooliganism — headfirst.

“You were the one she liked. And I’m the one who has to do the laundry!” Mama shot back.

Дневник наблюдений начинался как “Дневник наблюданий за животной природой.” Хотя, как мы видим, фигуряли там не только животные, но и птицы, и просто природа в виде деревьев.

Subscribe now

Внимание внимательного читателя наверняка и безошибочно привлечет тот факт, что ранний Ларик находился под сильным влиянием не только озорного стиля молодой мамы Лизы, но и зрелого Некрасова периода предпоследних песен. А все потому, что Ларик вообще поначалу забывал заполнять свой дневник — и не потому, что был ненаблюдательным, как раз-таки наоборот, наблюдания так захватывали его, что записывать их он просто забывал — и часто дневник за него заполняла мама. Они сочиняли там за него всякие небылицы, типа той, что выше.

Ну, например, какой там сильный мороз в Лондоне? Хотя, если в доме не топят и без грелки не уснешь, еще и не такое можно увидеть через творческий кристалл своего магического воображания. Не без помощи мамы, конечно.

«А почему мне, мы же вместе там были?»—возмущался Ларик синичкой, которая, если верить маме, накакала Ларику на плечо, с полуоборота включаясь в это захватывающее хулиганство. «Ты ей понравился, а стирать все равно мне!»—парировала мама.

“The thing is, Grandma used to take me to those meetings whenever there was no one to babysit me. Naturally, I did everything in my power to ensure that there was no one to babysit me on such days. Grandma’s colleagues indulged me. The day before, they would ask her, ‘Will Larik be coming? I’ve already baked The Actress’s Secret…’ What could Grandma possibly reply? Of course he would!

All the members of the English literature department, like my grandmother, were true Anglophiles — some even hereditary ones — which is why their parents had named them after Shakespearean heroes. At every five-o’clock tea Grandma took me to, I would solemnly recite, ‘Ophelia, O Nymph, in thy orisons / Be all my sins remembered,’ in honor of Ophelia Felixovna — she who baked The Actress’s Secret, and in gratitude for it. Ophelia Felixovna assured me that she remembered me in her orisons every time she baked the cake — and often even when she didn’t — but she did ask that I not publicize this too widely at nursery school, as praying in the Soviet Union was not exactly encouraged.”

And then Lisa, Larik’s mother, throws another log onto the fire of memory:

“She had a dacha to end all dachas, as the English would say. Her husband built it — a man who not only indulged every one of his Ophelia’s passions, but also had at his disposal an entire garrison of conscripts. So, under Ophelia’s supervision, the soldiers built a lily pond on the property. The lilies bloomed precisely on her name day — or perhaps she adjusted her name day to the lilies.

All of this Pre-Raphaelite scenery existed for the celebration of ‘Ophelia Day,’ when their friends gathered to compete for the title of Best Ophelia. One can imagine which episode from Ophelia’s life the pond helped reenact. And who usually walked away with the title of ‘Ophelia of the Year.’

I was never present at these festivities. But once, as a child, I did get to swing beside that pond. I’m not sure whether Shakespeare’s Ophelia ever swung on a swing (or had a garrison of soldiers at her disposal), but Ophelia O! Felixovna certainly did.”

That was Ophelia. Multifaceted.

John Everett Millais (1851 – 1852)

And who was your first “Ophelia” — the person through whom literature quietly, but truly, entered your life?

Subscribe now

“Дело в том, что бабушка брала меня на эти заседания, если, конечно, меня было не с кем оставить. Я, разумеется, все делал для того, чтобы меня не с кем было оставить в такие дни. А бабушкины коллеги мне помогали в этом и спрашивали бабушку накануне: «А Ларик будет? Я уже испекла «Секрет актрисы…». Что бабушке оставалось отвечать? Конечно будет!

Все сотрудники каферды английской литературы, как и моя бабушка, были истинными англоманами, а некоторые даже потомственными, вот родители и называли их в честь шекспировских героев. На всех кафердальных файвоклоках, куда меня брала бабушка, я исполнял «Ophelia, O, Nymph, in thy orisons / Be all my sins remembered» («Офелия! О нимфа! Помяни меня в своих молитвах») в честь Офелии Феликсовны, той, что пекла «Секрет актрисы» и в благодарность за него. Офелия Феликсовна заверяла меня, что поминает меня в своих молитвах каждый раз, как печет «Секрет актрисы», а часто и просто так, только просила, чтобы я об этом сильно не распространялся в садике, а то молиться в Советском Союзе было не так широко принято.”

А тут еще и Лиза, Ларикова мама, подбрасывает дровишек в огонь воспоминаний:

“Дача у нее была всем дачам дача. Дача, чтобы покончить со всеми дачами навсегда, как говорят англичане. Дачу построил ее муж, который не только потакал всем увлечениям своей Офелии, но и имел в личном распоряжении целый гарнизон срочников. Поэтому срочники под чутким руководством Офелии устроили на даче пруд с лилиями, которые зацветали как раз на ее именины — или она просто подтасовывала свои именины под зацветание лилий. Но весь этот прерафаэлитский антураж был нужен для празднования «Дня Офелии», на который собирались ее с мужем друзья и устраивали конкурс на лучшую Офелию. Можно догадаться, какую сцену из жизни Офелии помогал разыгрывать пруд. Как и то, кто удостаивался звания «Офелия года». Я при сем ни разу не присутствовала, но однажды, еще в детстве, мне довелось рядом с этим прудом покачаться на качелях. Не знаю, качалась ли шекспировская Офелия на качелях (и был ли у нее в распоряжении гарнизон срочников), а Офелия О! Феликсовна качалась.”

Вот такая она, эта Офелия. Разносторонняя…

А кто был вашей первой «Офелией»—человеком, благодаря которому литература незаметно, но реально вошла в вашу жизнь?

Subscribe now

Odilon Redon (1905)

I should’ve done the same with a button that came off not long before. But Mum wasn’t around with her notebook, so, desperate not to “sow” the button, I shoved it up my nose. Unintentionally, of course.

We were in nursery, and the teacher was reading us one of those nail-biting Russian fairytales—probably Vasilisa the Wise. I was sitting on the edge of my chair, absolutely riveted, fiddling nervously with a button on my Babushka-knitted jumper.

Vasilisa was wandering through a dark forest, holding a skull-on-a-stick to light the way—its eyes beaming like headlights of the armsrace. She’d nicked it from Baba Yaga, the malevolent-benevolent witch (depending on the mood of the day), who was now chasing her in a flying mortar, steering with a pestle. Not a broom, mind you—that’s for amateurs. I was extremely concerned about whether the mortar had a seat.

Can’t vouch for the accuracy of the plot now. It’s entirely possible the fairy tale went a completely different way, and I just remembered it how I remembered it. As for the seating situation—I never did get to the bottom of that. In my head, I was practically shouting, “Faster, Vas’ka, faster!” Or rather, “Fosteh, Vas’ka, fosteh!”—which was how it came out, since I couldn’t pronounce half the sounds properly back then. That sort of casual familiarity felt allowed, probably because Vasilisa shared a name with my friend Vas’ka Kuklenko, who was sitting right beside me, biting nervously on her fingernails—told you it was a nail-biter.

So there’s Vasilisa, trudging through the woods—skull-on-a-stick and all—suspense dialled all the way up... Anyway, in my distress, I yanked the button off and, without quite realising, started pushing it up my nose. It kept popping out—my nose was tiny back then, unlike now. Finally, once the story had a happy ending, I jammed it up there good and proper. Later, on the way home, I casually told Mum:

“I’ve got a button in my nose.”

She didn’t seem too impressed. Probably thought I was making it up. She only believed me later, when she made me blow my nose before bed, and out came the button—light blue, pearly, on a little stem, and covered in… well, you can imagine. Then everyone believed me.

Great-Babushka responded with a cautionary tale about a boy she once knew who stuck a pea, not a button, up his nose. The pea sprouted—roots and all—and grew straight into his brain. This, according to her, happened during the reign of Tsar Pea—a mythical ruler from a time so ridiculously ancient it lives outside of history books. In Russian, saying something happened “when Tsar Pea was around” basically means “back when the Earth was still cooling” or “long before your granny was born.” Which, incidentally, she was. In 1904.

I’d seen this Tsar Pea bloke—splitting image of Nicholas II, i.e. like one pea split in two. Were they ruling in tandem—like two peas in a pod? Who knows.

Надо было мне тогда так же поступить незадолго до выпадения зуба с оторвавшейся пуговицей. Но в тот момент мамы с ее учительским блокнотом рядом не было, и я, чтобы не посеять пуговицу, спрятал ее в носу.

Просто мы сидели в садике на занятии по чтению, и нам воспитательница читала какую-то сказку. Кажется, про Василису Премудрую. Воображение мое, как всегда разыгралось не на шутку. Я сидел на краешке стула и от волнения за судьбу Василисы теребил пуговку на свитере, связанном, конечно же, бабушкой, и в итоге оторвал ее.

Subscribe now

А Василиса шла по темному лесу, освещая себе дорогу при помощи черепа, насаженного на палку. У черепа глаза были, как фары,—из них светили лучи света. Череп она украла у Бабы Яги, а Баба Яга гналась за ней по лесу в своей ступе. Попутно меня мучал вопрос, есть ли в ступе сиденье. Не поручусь сейчас за точность фабулы и сюжета. Вполне возможно, что в сказке все было по-другому, а я запомнил, как запомнил. И про сиденья я так до сих пор и не выяснил.

Про себя я почти кричал: «Скоея, Васька, скоея!» Такую фамильярность я себе позволял, видимо, потому, что Василису звали так же, как мою подругу Ваську Кукленко, которая сидела тут же и от волнения грызла ногти. И, во-вторых, я не выговаривал нескольких звуков: так вместо «скорее» получалось, что получалось.

Так вот, Василиса идет по лесу, саспенс нарастает, и я не замечаю, как начинаю вталкивать пуговицу себе в нос, а она обратно выпрыгивает—нос у меня был тогда маленький, не то, что сейчас. До поры до времени. В конце концов, когда все, как и должно, заканчивается хорошо, я в радостном возбуждении вталкиваю пуговицу в нос так, что она там надежно заседает.

А по дороге домой я среди прочих новостей дня говорю маме: «А у меня в носу пуговица!» Мама ни обрадовалась, ни огорчилась, а отмела эту деталь как неправдоподобную. Потому что она мне просто не поверила. А поверила, когда заставила меня перед сном хорошенько высморкаться и таким образом добыла вещественное доказательство—голубую перламутровую пуговку на шпиньке, покрытую немного угадайте чем.

Тут и все остальные поверили, а прабабушка рассказала поучительную историю о том, как один ее знакомый мальчик засунул в нос не пуговицу, а горошину. А горошина возьми и прорасти там—пустила корни и побеги прямо ему в мозг.

Все это происходило во времена царя Гороха, при котором прабабушка родилась в 1904 году и жила, когда была маленькая. Видел я этого царя Гороха—вылитый Николай II. Они царили в тандеме?

America, America, a wonderland in and out:
There they swim in swimsuits and even without…

That’s how we used to sing about America in the courtyard when I was little, in my first childhood. I almost forgot the Russian language when we moved to Bikitania,
but I didn’t forget that song.

I don’t know. In America even fish swim in swimsuits. Take Sharks Cove, for example.
The word shark comes from the word shark, and cove comes from the words covet.
Grandma confirmed this. Grandpa coveted it so much that he bought it, together with the island it belongs to, though not with sharks. That is in Hawaiʻi.

I didn’t see any sharks, but the fish were all dressed into something that felt right.
Very fashionable. Vogue. Chick. I want to describe their swimsuits.

One had an orange one with white stripes. The white stripe was wide, and the black one was narrow.

Another fish looked like a triangle. Its swimsuit was also triangular: blue with yellow stripes. One fish was shimmering like blue… What can be blue and shimmer?

Even silver carps were wearing swimsuits. They were as silver as carpe diem. Said Grandpa. All swimsuits had a tail attached, shaped like a fish tail. And one fish looked like an Indian:

I was wearing swim trunks, fins, a mask, and a tube to breathe. But the beauty of the fishes was interfering with my breathing and was stopping me short. Of breath. I was so surprised that it shook me.

Subscribe now

It’s a pity I didn’t have a camera to photograph them. They swam all around me and weren’t surprised at all. Probably they see people often, and people are not interesting to them.

Then we came home, and I drew all the fish so I wouldn’t forget. As if you could forget something like that! And then they started swimming along my walls — they had to be hung somewhere. And then I fell asleep and started swimming there
and they swam back and forth all through my sleep. All colorful and mysterious.

Now I want to be an ichthyander. That is a scientist who swims with fish
and doesn’t yawn at deportment meetings–not to breach deportment.

Grandma approved and said I should read The Amphibrachian Man.
A fish is my ideal human.