В этом эссе я хочу усомниться в том, что отношения с другими людьми являются главным условием счастья, и защитить одиночество как самостоятельную ценность, не менее важную, а для некоторых людей, возможно, и более важную, чем социальная жизнь.

Культ отношений

Массово распространенный нарратив выстраивает иерархию факторов, влияющих на благополучие человека и предписывает “норму” - социальная активность не просто один из источников счастья, а мера полноценности жизни.

Наша потребность в принадлежности, говорят нам, настолько базовая, что в пирамиде Маслоу она следует сразу после потребности в безопасности. Повышенная социальная активность не только полезна, но и является обязательным условием счастливой и психологически здоровой жизни. А если у вас нет выраженной потребности в отношениях и вечеринке вы предпочтете вечер в одиночестве, это уже потенциальная патология. Вам хорошо без большого количества общения? Психология сказала бы, что вы вытесняете потребность в близости или избегаете уязвимости. А еще у вас ненадежный тип привязанности. И схема социальной отчужденности. И, разумеется, какая-нибудь травма.

Философский взгляд на одиночество как осознанный выбор предлагает принципиально другую оптику.

В защиту одиночества

Не сомневаюсь в том, что любовь и дружба важны, но почему так мало говорится о том, что для того же благополучия не менее важно находиться в компании самого себя.

Способность не нуждаться в компании других не обязательно означает, что в социальной жизни что-то пошло не так. Скорее наоборот, “способность индивида к одиночеству является одним из важнейших признаков зрелости эмоционального развития” - писал Винникотт.

Философия никогда не рассматривала уединение или сознательный выбор одиночества как поломку социальной жизни. Сенека видел в нем освобождение от суеты. Монтень писал о необходимости иметь внутри себя пространство, принадлежащее только нам. Ницше считал одиночество условием освобождения от влияния толпы и создания собственных ценностей. А современный философский исследователь Филип Кох выделил пять самостоятельных ценностей одиночества: свобода действий, контакт с собой, контакт с природой, рефлексивная дистанция и творчество. Одиночество ценно само по себе.

Проблема в том, что немногие способны быть одни. Преступник может отбывать наказание в одиночной камере и тем не менее быть совершенно неспособным пребывать в одиночестве. Физическое отсутствие людей рядом еще не гарантирует встречи с собой.

Потребность в уединении

“Все проблемы человечества происходят от неспособности человека спокойно сидеть в комнате в одиночестве” писал Блез Паскаль, а Андрей Тарковский советовал людям научиться получать удовольствие от собственной компании:

В эпоху тотальной социальности искусство одиночества становится все более труднодоступным, а совет Тарковского невыполнимым. Искусство одиночества слишком противоречит повсеместному шуму о ценности общения с другими.

Объявив одиночество нежелательным состоянием, мы обесценили целый класс человеческих благ, которые возникают не между людьми, а БЕЗ них. Многие важнейшие человеческие потребности вообще не связаны с другими людьми. Для некоторых людей гораздо важнее:

• потребность в новых знаниях и необходимость что-то изучать;

• потребность в творческом самовыражении и создании чего-либо;

• наличие интеллектуальной жизни;

• исследование и понимание своего внутреннего мира;

• контакт с природой и эстетический опыт.

Эти процессы лучше происходят именно при отсутствии других людей, наедине с собой. Относиться ко всему этому как к чему-то вторичному, что становится важным только после удовлетворения “настоящей” потребности в межличностных отношениях, не ошибка ли это?

Для некоторых людей именно внутриличностные, а не межличностные отношения являются основным источником структуры и смысла жизни.

И даже если определенная степень человеческого взаимодействия необходима, почему мы сделали из этого вывод, что именно межличностные отношения должны быть центральным источником благополучия, а одиночество отклонением от нормы?

Время с другими и время с собой являются двумя равноправными способами человеческого существования, поэтому универсальная рекомендация “вам нужно больше быть с другими” столь же сомнительна, как универсальная рекомендация проводить все свое время в одиночестве.

Что почитать:

• Мишель де Монтень: “Об уединении”

• Philip Koch: “Solitude: A Philosophical Encounter”

• Anthony Storr: “Solitude: A Return to the Self”

“Три превращения духа называю я вам: как дух становится Верблюдом, Львом Верблюд и, наконец, Ребенком становится Лев.”

Ницше - “Так говорил Заратустра“

Сперва все мы - Верблюд

Сперва все мы - Верблюд. Верблюд - вьючное животное, выносливый, и добросовестный, готовый брать на себя то, чем его нагрузили другие. Представьте жизнь среднестатистического Верблюда: он не выбирает ни дорогу, ни груз, ни пункт назначения. С рождения и до своей смерти Верблюд делает то, что должен. Возить чужие грузы (aka ценности привитые извне) - вот в чем суть жизни Верблюда. И Верблюд искренне считает это единственно правильным способом жить: “Ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его.”

Высокая лояльность коллективным ценностям поначалу не создает внутреннего конфликта. Функция “Я” атрофирована и принесена в жертву долгу, одобрению и принадлежности. Верблюд спрашивает: “Что еще я могу вынести?” и гордится своей выносливостью. Он умеет терпеть, работать, преодолевать, выполнять обещания и не жаловаться. Чем тяжелее ноша, тем значительнее он ощущает себя.

Верблюд живет в подчинении и даже не помышляет о свободе. Смысл его жизни - быть правильным Верблюдом. Он стремится соответствовать установленным ценностям и заслужить право принадлежать к миру, который эти ценности разделяет.

Ницшевский Верблюд - не слабое существо. Напротив, это сильный дух. Но его сила пока направлена на то, чтобы выдерживать чужие требования, а не выбирать собственную дорогу.

Для созревания духа и перехода на следующий этап Верблюду нужно уйти в пустыню, то есть хоть на время отделиться от привычного мира, коллективных ценностей и внешнего подтверждения. В одиночестве пустыни он начинает слышать собственную волю. В уединении животное ощущает, что возить грузы, которые навешаны на него с рождения, не единственно правильный способ жить. Возможно, это способ, который люди использовали в прошлом, потому что так было принято. Или это социально предписанный способ, который считается нормальным. Во всяком случае, это не способ, выбранный им самим.

И как только Верблюд достигает зрелости, чтобы сказать “нет” всем тем, кто говорил ему, как он должен жить (и в первую очередь это был и он сам), он переходит на вторую стадию жизни - превращается во Льва. В одиночестве пустыне дух становится Львом, потому что хочет “завоевать себе свободу”.

Львами становятся немногие

Сразу оговорюсь, Львами становятся немногие. Верблюд знает, чего от него ждут. Его жизнь тяжела, но предсказуема, и в этой предсказуемости есть утешение. Льву же приходится выдерживать вину, непонимание и неодобрение окружающих. Ему необходимо поставить под сомнение не только требования общества, но и собственную идентичность, годами строившуюся на соответствии этим требованиям.

Лев - животное хищное и нестадное. Он рычит, нападает и отстаивает свою территорию. Лучше лишний раз нарычать, чем опять стать Верблюдом. Если Верблюд говорит всему “да”, то Лев говорит всему “нет”. Смысл жизни Льва - бунт и отрицание своего Верблюжьего прошлого.

Но, как и у Верблюда, в состоянии Льва есть нюансы. Во первых, Лев тоже порабощен. Просто источник несвободы Верблюда снаружи, а источник несвободы Льва - внутри. Во вторых, если постоянно говорить “нет” всем и всему, на всех рычать и агрессивно отстаивать свои границы, что остается? Ничего. И никого. В одиночестве пустыни как бы… слишком одиноко.

Жизнь Льва - это борьба за свободу от. В ней пока мало творческой реализации и созидательной энергии: “Создавать новые ценности - этого не может еще Лев.”

Ребенок - символ созидательной жизни

Для следующего превращения Льву нужно обрести свободу для и окончательно победить дракона “ты должен”. Тогда он переходит на уровень Ребенок и получает доступ к “я хочу”. Ребенок в метафоре Ницше - это символ новой, свободной и созидательной жизни. Он воплощает спонтанность и игру. В этом состоянии человек освобождается давления долженствования Верблюда и разрушительных инстинктов Льва.

“Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир.”

Из Ребенка вырастает Человек

На этом Ницше останавливается, но мне кажется, что можно было бы добавить еще один этап, ведь Ребенок - это начало, и только из Ребенка может вырасти Человек. Человек не отбрасывает Верблюда, Льва и Ребенка.

От Верблюда он сохраняет способность нести тяжесть, но преобразует слепое “ты должен” в осознанный моральный долг. От Льва - смелость говорить “нет” и защищать свои границы. От Ребенка - любопытство, игру и способность создавать новое, не требуя заранее гарантий успеха.

Человек учится выбирать: чему сказать “да”, чему - “нет”, что выдержать, что оставить, что разрушить, а что создать и сохранить. Его свобода перестает быть только освобождением от чужой воли и становится ответственностью за собственную.

Ребенок создает новый мир, а Человек готов в этом мире жить и платить цену.

И главное: Человеку не место одному в пустыне. Он возвращается из нее свободной и автономной личностью, способной жить среди других, не растворяясь в них, и своим примером показывать, что другой способ жизни возможен.

Резюмируем несколькими выводами:

• Уходить в пустыню своей души полезно для пробуждения функций “Я”.

• Навсегда оставаться в пустыне и сражаться с внутренними драконами - значит заменить внешнюю несвободу бесконечной внутренней борьбой.

• Одной свободы от - недостаточно. Необходимо обрести свободу для - для решений, выбора и созидания.

• Не нужно уничтожать в себе Верблюда, Льва или Ребенка. Зрелость заключается в том, чтобы соединить их силу, смелость и творческое начало.

• И наконец, задача не в том, чтобы уйти от мира, а в том, чтобы вернуться в него свободным человеком, способным жить среди других, не растворяясь в них.

Что почитать:

• “Так говорил Заратустра” Ницше

• “The Evolving Self: Problem and Process in Human Development” Robert Kegan (1982)

Ощущение бездомности, поиск метафизического дома и невозможность окончательно вернуться туда, откуда однажды уехал, привели меня к исследованию философской концепции дома.

Экзистенциальная бездомность

Как может ощущать себя бездомным человек, у которого есть домашний адрес, ключи от входной двери и кровать с подушкой? Однако концепция дома, как и концепция бездомности, складываются на нескольких уровнях - от материального до духовного.

Особая форма бездомности возникает тогда, когда у человека нет места, которое можно назвать домом не фактически, юридически или географически, а экзистенциально.

Дом как крыша

Британский социолог Питер Сомервиль выделял разные значения дома и бездомности. Самая видимая форма бездомности - rooflessness, ощущение отсутствия крыши над головой.

Человек, отождествляющий дом с крышей над головой, видит в нем лишь его минимальное значение - пространство, где он живет. Но иметь жилье и быть дома - не одно и то же. Помещение не ощущается автоматически домом только потому, что в нем можно переночевать. Оно может оставаться чужим, если не соответствует условиям, которые описали исследователи Энн Дюпюи и Дэвид Торнс:

• Устойчивость - уверенность в том, что место не исчезнет внезапно и с ним можно связать хотя бы ближайшее будущее.

• Привычная повседневность - возможность жить в собственном ритме и создавать свои ритуалы: готовить знакомую еду, хранить вещи там, где удобно, отдыхать, соблюдать личные и семейные традиции.

• Контроль и приватность - возможность решать, кто входит в пространство, как оно устроено и что в нем происходит.

• Связь с идентичностью - возможность сделать место своим: наполнить его значимыми предметами, воспоминаниями и таким образом жизни, который отображает человека.

Без этих условий жилье остается лишь местом проживания. С ними, он становится уютным укрытием от мира, но не обязательно дает чувство связи. Оно может смягчить переживание экзистенциальной бездомности, но не способно полностью устранить его.

Дом как корни

Второе измерение дома у Сомервиля - дом как корни, а корни как источник идентичности. Соответствующая форма бездомности - rootlessness, ощущение оторванности от корней.

Корни отвечают на вопрос: откуда я?

Человек, связывающий дом прежде всего с корнями, объясняет себя через территориальную и культурную принадлежность. Дом для него - это родина, место, где он родился и вырос, где говорят на языке детства, понимают шутки и знают неписаные правила поведения. В понятие дома входят культура и обычаи, национальная кухня, праздники, музыка, запахи, ландшафт. Это пространство, в котором все понятно и знакомо.

Человек ощущает себя укорененным, когда ответы на вопросы “откуда я?” и “кто я?“ достаточно близки. Дом в этом смысле является системой координат для идентичности. Но после переезда, и особенно после долгой жизни в другой стране, эта система начинает рушится. Место происхождения перестает объяснять человека.

Так возникает более глубокая отчужденность: человек имеет жилье, соответствующее всем признакам дома, но не чувствует глубокой связи с местом, в котором живет. Проблема усугубляется тем, что со временем он перестает ощущать себя “своим” и в том месте, откуда он родом. И в новом, и в старом мире - он чужой.

На этом моменте есть склонность романтизировать “проект: Возвращение”, но возвращение не решает проблему. За годы отсутствия меняется страна и сам человек. Вернувшись, он может обнаружить, что место, по которому ностальгировал, больше не существует.

Застревание между мирами частая проблема переехавших. Если дом определяется исключительно через происхождение, человек, однажды покинувший родину, рискует чувствовать себя бездомным всегда и везде.

Дом как путь

В помощь таким людям будет полезным добавить еще один взгляд на то, что такое дом. Антрополог Джеймс Клиффорд в книге Routes: Travel and Translation in the Late Twentieth Century критиковал представление необходимости укоренения в одном месте.

Корни действительно дают ощущение глубины, устойчивости и преемственности. Но у этой метафоры есть ограничения. Она плохо учитывает мобильность, свободу, и широту человеческого опыта.

Она словно предполагает, что у человека должен существовать только один настоящий дом; что идентичность задается происхождением; что отъезд означает потерю подлинности; что множественная принадлежность является недостатком.

Человек не формируется там, где он родился. Он всего лишь начинается там, где родился. Клиффорд предлагает обратить внимание не только на roots - корни, но и на routes - маршруты или пути. Не только: “Откуда я?” — но и: “Какой путь сделал меня тем, кто я есть?”

Это способ понимать дом как то, что всегда со мной, как внутреннее пространство, которое формируется из совокупности всех моих опытов, путешествий, переездов, переводов, и контактов с различными культурами. Наша личность складывается не столько из происхождения, сколько и из способов переносить себя из одного места в другое, сохраняя что-то важное и неизбежно меняясь.

Дом тогда - не только крыша и не только родина, а сам человек и путь, через который человек создавал себя. Идентичность с этой точки зрения - не неподвижная собственность, а биография переходов. Мы являемся не теми, откуда пришли, и не теми где живем, а теми, через что прошли и что сумели создать по дороге.

Философский дом

Подобно тому как ответ на вопрос “Кто я?” не находится однажды и навсегда, а создается в течение жизни, дом тоже нужно не найти, а создать. И в первую очередь, внутри себя.

Это наиболее близко к философской концепции дома: настоящая и устойчивая укорененность приходит с укорененностью в Мир. Стоики призывали нас к идее космополитизма: человек является не только гражданином отдельного государства, но и гражданином мира. Марта Нуссбаум, развивая эту традицию, напоминает, что место рождения случайно: каждый из нас мог появиться на свет в любой другой стране, говорить на другом языке и считать естественными совсем другие обычаи.

Это не призыв отказаться от локальных связей. Стоический космополитизм не требует перестать любить свою страну, язык или культуру. Он предлагает увидеть более глубокий круг принадлежности - общечеловеческий. Чтобы видеть общечеловеческое, недостаточно заявить, что “все люди одинаковы” - это не так, все разные. Необходимо достаточно знать о различиях, чтобы понимать, насколько по-разному в разных культурах выражаются сходные стремления и ценности: быть любимым, иметь свободу выбора, защищать близких, сохранять достоинство и иметь призвание.

Космополитизм предлагает еще один ответ на вопрос о доме: мой дом не ограничивается местом рождения. Я принадлежу миру, а не стране, потому что принадлежу человечеству, а не народу.

Прибежище внутри

Марк Аврелий писал, что люди ищут уединения в деревне, у моря и в горах, хотя самое спокойное убежище всегда доступно человеку внутри собственной души.

Поэтому дом надежнее всего искать дом в духовном, а не материальном; в общечеловеческом, а не локальном; в символическом, а не фактическом месте проживания.

В этом смысле экзистенциальная бездомность имеет собственную ценность: она побуждает человека отправиться в путь. Оставаться вечно ищущим, постепенно интегрируя весь накопленный опыт, значит не замыкать свою идентичность в границах одного дома, или одной культуры, а расширять ее настолько, чтобы она могла вместить весь мир.

.Что почитать?

• Somerville, Peter. “Homelessness and the Meaning of Home: Rooflessness or Rootlessness?” International Journal of Urban and Regional Research 16, no. 4 (1992): 529–539.

• Dupuis, Ann, and David C. Thorns. “Home, Home Ownership and the Search for Ontological Security.” The Sociological Review 46, no. 1 (1998): 24–47.

• Clifford, James. Routes: Travel and Translation in the Late Twentieth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

• Gustafson, Per. “Roots and Routes: Exploring the Relationship between Place Attachment and Mobility.” Environment and Behavior 33, no. 5 (2001): 667–686.

• Nussbaum, Martha C. “Patriotism and Cosmopolitanism.” Boston Review, 1994.

Тамара Маркова, PhD - философский консультант, психолог и библиотерапевт.

Если кто-то говорит, что понимает вас - не верьте. Живой опыт можно пережить только изнутри и он фундаментально непередаваем. Можно описать, но между описанием и чувствованием всегда остается зазор. Каждое “Я“ существует в своем отдельном мире, мире предполагающий других, но не похожий на мир других.

Хроническая непонятость переживается так же, как одиночество. И это особенно остро ощущается в объективированном мире, там где человек воспринимается исключительно через форму: социальную роль, функции, которые он выполняет, образ, который он транслирует, пользу, которую от него можно получить. В таком мире человек становится не “ты”, а объектом прагматической оценки. Его видят, но нет подлинной встречи. В нашем мире в целом большой дефицит подлинных встреч.

Философ Бердяев писал, что в одиночестве мы не только остро переживаем свою единственность, но и тоскуем по выходу из замкнутости - по общению с другим “Я”. Но вместе с этой тоской живет и страх встречи. Мы хотим быть увиденными, но боимся быть превращенными в объект, в удобную проекцию для другого. Поэтому человек одновременно стремится к встрече и защищается от нее.

И хотя это переживание свойственно каждому, далеко не все осознают собственное одиночество. У Бердяева в “Я и мир объектов” есть описание четырех типов соотношения между “Я” и другими. Первые два - это типы адаптированного сознания. Они еще не переживают разрыва между собой и миром: их “Я” почти совпадает с социальной формой жизни, с привычным порядком, ролью, средой. Поэтому одиночество для них остается скрытым, невыделенным, не ставшим актуальной личной проблемой.

Тип 1: Обыватель, человек нормы - не одинок и социален. “Самый распространенный тип. В этом типе “Я” вполне приспособлено к социальной среде. “Я” не переживает разрыва и одиночества. “Я” чувствует себя дома в социальной обыденности, может занять в ней высокое положение и даже быть в ней великим человеком. Но преобладают в этом типе люди подражательные, не оригинальные, средние, живущие “общим”, превратившимся в наследственную традицию.”

Тип 2: Частный человек, человек быта - не одинок и не социален. “В этом случае “Я” тоже приспособлено к социальной среде, находится в соответствии и гармонии с жизнью коллективной, сознание социализировано, но “Я” не имеет социальных интересов, не проявляет социальной активности, равнодушно к судьбам общества и народа. Это очень распространенный бытовой тип. В нем нет конфликта, так же как его нет и в первом типе.”

Почему же эти два типа не испытывают одиночество? У Бердяева одиночество связано прежде всего с Личностью. Человек только тогда и начинает чувствовать себя одиноким, когда в нем развивается Личность. Пока человек живет “как все”, растворен в коллективе, традиции, социальной роли, он может почти не чувствовать одиночества. Только тогда когда в нем просыпается собственное “Я”, уникальное, неповторимое, не похожее ни на кого, вместе с этим приходит чувство отделенности от мира. Это присуще другим двум типам.

Тип 3: Отшельник, человек созерцатель - одинок и не социален. “Это тип не приспособленный или очень мало приспособленный к социальной среде, переживающий конфликты, не гармонический. Сознание в этом типе в малой степени социализировано. Этот тип не склонен делать революцию против окружающего социального коллектива, что означало бы социальный интерес и взволнованность, он просто уединяется от социальной среды, уходит от нее, отвлекает от нее свою духовную жизнь и свое творчество. Таким бывает лирический поэт, одинокий мыслитель, эстет. Люди этого типа часто переживают одиночество небольшими группами элиты. Они легко идут на компромиссы с социальной средой, когда этого требует их существование. Это определяется тем, что они в этой области обыкновенно не имеют никаких верований и убеждений. Они готовы быть консервативны в эпохи консервативные и революционны в эпохи революционные, хотя они равнодушны и к консерватизму и к революционности. Это не борцы, не инициаторы.”

Тип 4: Пророк, человек призвания - одинок и социален. “Это случай, который на первый взгляд может показаться странным. Как соединимо одиночество с социальностью? Но это есть профетический тип. Ветхозаветные пророки дают его вечные прообразы. Но этот профетический тип возможен и совсем не в религиозной сфере. Такими бывают творческие инициаторы, новаторы, реформаторы, революционеры духа. Этот профетический тип никогда не находится в гармонии с социальной средой, с общественным мнением. Пророк, как известно, не признан, он побивается камнями. Пророк переживает острое одиночество и покинутость, он может подвергаться преследованию всего окружающего мира. Но менее всего можно сказать, что профетический тип не социален. Наоборот, он всегда обращен к судьбам народа и общества, к истории, к своему личному будущему и будущему мировому. Он обличает народ и общество, судит его, но всегда поглощен судьбой этого народа и общества.”

Самый сложный путь у четвертого типа. Отшельник обезопасит себя в уединении, находя убежище в созерцательной жизни, в мысли, творчестве, эстетическом переживании или узком круге таких же одиноких. Трагедия пророка, новатора и инициатора в том, что он обречен вступать в конфликт с миром. Его одиночество влечет его обратно к людям, с видением, которое превращает его одиночество в призвание быть проводником перемен.

По сути, вот и все варианты, но ключевая развилка для человек осознающего свое одиночество всегда между типом 3 и 4. Когда “Я” уже пробудилось и почувствовало свою отделенность, остается выбор: созерцание или творческое действие, отвернуться от мира или повернуться к нему. И здесь важнее всего не героизировать путь пророка и не обесценивать путь отшельника, а честно выбрать ту форму жизни, которая человеку по силам.

Что почитать на эту тему:

Н. А. Бердяев, “Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения”, 1934.

Тамара Маркова, PhD - философский консультант, психолог и библиотерапевт.

За что я люблю философский подход к консультированию человека - по одному вопросу можно определить какие мировоззренческие установки человека создают проблему.

Анализируя с точки зрения философского консультирования частый вопрос “Что делать, когда ничего делать не хочется?“ мы видим в нем 3 скрытые установки:

• Установка 1: действовать все равно надо.

• Установка 2: желание является необходимым условием для действия.

• Установка 3: подразумевается наличие субъекта, активного “Я” (что мне делать, когда мне не хочется).

Установка 1: действовать все равно надо.

В некоторых случаях, самым подходящим ответом на вопрос “Что делать, когда ничего не хочется” будет - ничего не делать. Поэтому первое, на что стоит себя проверить - а действительно ли есть необходимость что-то делать? Есть ли сценарий не делать ничего, и будете ли вы внутренне удовлетворены таким сценарием?

Если необходимости (нужды) действовать нет, запуск действия компенсируется чем-то другим, к примеру, наличием желания. Но в нашем мыслительном эксперименте, его нет…

Установка 2: желание является необходимым условием для действия.

Вторая установка говорит, что если мне не хочется, значит, я могу не действовать. То есть желание воспринимается как обязательное условие действия. Но это не так. Помимо желания существуют и другие формы мотивации: цель, ценность, смысл. Если желания действовать нет, поищите другие основания для действия.

• Цель: можно ли добиться цели не делая то, чего делать не хочется? Можно ли добиться цели делая что-то другое?

• Ценности: что для меня важнее сиюминутного желания? Почему мне важно все-таки действовать?

• Смысл: во имя чего мне нужно действовать? Как мое действие связано с личным смыслом существования?

Если ориентироваться только на желания, можно многого лишиться. Желания изменчивы. Сегодня они есть, завтра их нет. Сегодня хочется одного, завтра другого. Поэтому если человек полностью строит жизнь вокруг желаний, он становится зависимым от их появления и исчезновения. Цели, ценности и смыслы устойчивее. Они могут направлять действия даже тогда, когда желания нет и когда само действие не сулит удовольствия в моменте.

Есть ли у вас понимание своих целей, ценностей и смыслов? Для этого нужен хороший контакт с собой, то есть достаточно ясное ощущение своего “Я”, того внутреннего центра, из которого вы воплощаете себя в мире. Именно оно становится опорой, когда нет ни необходимости, ни желания. Если же и этого нет, значит, проблема глубже, и главный упор стоит сделать на третьей скрытой и самой ложной установке.

Установка 3: подразумевается наличие субъекта, активного “Я” (что мне делать, когда мне не хочется).

Третья скрытая установка в том, что подразумевается наличие действующего “Я“, но на самом деле субъект действия отсутствует, либо он не признает себя источником действия. Формально содержится “мне”, но это “мне” не равно действующему субъекту. Это скорее субъект переживания: тот, кому не хочется, кто испытывает отсутствие желания, растерянность или сопротивление. Но этот человек он еще не занял позицию автора действия, он как будто ищет внешнее основание, которое заменит внутреннее решение.

Способность действовать вопреки отсутствию желания и необходимости, преодолевая сопротивление ради чего-то более важного, требует волевого усилия.

А воля присуща только автономному субъекту. Она появляется там, где человек может сказать: “это важно для МЕНЯ.” То есть, есть ясное понимание своего “Я”, автономного субъекта - тот кто способен эту волю проявлять.

Как же создается автономный субъект? Одна из самых влиятельных философов современности Christine M. Korsgaard, в своей книге “Self-Constitution Agency, Identity, and Integrity” (Oxford University Press, 2009 - на русском не издана) пишет, что “Я” человека не дано заранее, оно конструируется… через действие.

Круг замкнулся. Чтобы действовать, нужно “Я”, но “Я” появляется только через действие. Мы не действуем, потому что мы какой-то такой человек. Мы становимся каким-то таким человеком, потому что так действуем. “Я” - это не свойство, а достижение.

Это выглядит как тупик, но на самом деле это спираль. Каждое осознанное действие, даже маленькое, даже через сопротивление - укрепляет того, кто способен на следующее.

Поэтому ответ на вопрос “что делать, когда ничего не хочется” в конечном счете звучит так: найти хоть одно действие, которое вы можете совершить не из желания, и не из необходимости, а из выбора того, кем вы хотите быть.

Что почитать:

1. Russ Harris: Ловушка счастья / The Happiness Trap. Книга о том, как действовать из ценностей, а не из настроения или желания. Переведена на русский.

2. Christine M. Korsgaard: Self-Constitution: Agency, Identity, and Integrity
   Философская основа для третьей установки: Я не дано заранее, оно собирается через действие и агентности через выбор. Не переведена на русский.

3. Paul Ricœur: Freedom and Nature: The Voluntary and the Involuntary / Le volontaire et l’involontaire. Главная книга для понимания воли как структуры. Рикер помогает увидеть, что воля - это не отсутствие сопротивления, а способность действовать внутри недобровольного. Не переведена на русский.

“He knows he is sick in a society that does not know it is sick.” - Он знает, что болен, в обществе, которое не знает о собственной болезни - Колин Уилсон, Аутсайдер / The Outsider (1956).

Аутсайдерский цикл

В книге “The Outsider” (1956) Colin Wilson описывает цикл, через который проходит тот, кто чувствует себя аутсайдером.

1. Попытка быть “нормальным” - хочет перестать быть аутсайдером, носит маски, интегрируется и мимикрирует, принимает правила игры и системы.

2. Отчуждение - перестает хотеть быть “нормальным”, изолируется, чувствует себя одиноким. Осознает, что стратегия мимикрирования плохо рабоает и неустойчивая в долгосрочной перспективе.

3. Кризис - воспринимает свою инаковость как личную трагедию, балансирует между отчаянием и разрушением, все-таки заставить себя быть “нормальным” или смириться с изгнанием из стаи и одиночестве?

   1. Тут он может выбрать саморазрушение и тогда становится “лишним человеком”, неспособным найти себе место в мире. Он не хочет жить как все, но и не может создать свой путь.

   2. Если выбирает все-таки себя “заставить”, то платит депрессией и выгоранием.

   3. Если вбирает перестать торговаться с реальностью и принять ее - получает шанс (но не гарантию) перейти на следующий этап.

4. Бунт и поиск - рождается новый, творческий и уникальный взгляд на жизнь. Обретает способность превращать страдание в силу, одиночество - в источник прозрения и вдохновения. Из бунта рождается творчество: искусство, философия, новые проекты и сообщества. Появляется “дело жизни”, в котором есть самовыражение и личный смысл.

5. Возвращение в мир - перестает быть жертвой и становится пророком. Выходит за пределы тривиального и массового. Гордится своей инаковостью. Понимает, что быть аутсайдером не только трагедия, но и возможность. Становится видимым.

Путь аутсайдера трагичен и сложен

Путь аутсайдера трагичен и сложен. Так получилось, что ввиду своей профессии (я странный психолог, который верит больше в силу философии и книг, чем проработки травм) я знакома со многими людьми, которые ощущают, что не соответствует нормам современного общества.

Не нужно ходить далеко, любой, кто читает больше 1 книги в месяц, уже выглядит подозрительно. Любой, у которого есть хоть какая-то интеллектуальная жизнь, по меньшей мере странный. Любой, кто решает выйти из корпоративной карьеры, сменить профессию и жить на 20% своего предыдущего дохода - ну этот уже не просто подозрительный и странный. Этот ТОЧНО ненормальный. Как будто у него есть какая-то там внутренняя жизнь, какие-то там сложные думы он думает, что-то постоянно ищет, не может успокоиться и жить нормально, как все нормальные люди.

И в ответ, те, кого тошнит от токсичного позитива и поверхностных связей, кому не подходит быть постоянно доступным, продуктивным, легким, веселым, социальным, “в ресурсе”, чувствуют себя дефектным. Потому что современная норма требует не просто жить, а постоянно получать удовольствия, демонстративно потреблять, быть быстрым, быть занятым, быть адаптивным. быть проще. Быть “нормальным”.

А если вопросы есть? Если не получается радоваться тому, чему “надо” радоваться? Если не хочется участвовать в бесконечной гонке за впечатлениями, статусом, телом, доходом, путешествиями, личным брендом и правильной версией себя (правильной, с точки зрения монетизации, конечно же)? Если хочется не оптимизировать жизнь, а понять и углубить ее? Если хочется не потреблять, а создавать?

Ты точно предпочел бы быть другим?

Я верю в силу книг гораздо больше, чем верю в силу психотерапевтических техник, и есть одна книга, которая оказывает прекрасный исцеляющий эффект: “Восстание масс” Хосе Ортега-и-Гассета (1930).

Это не мотивационная книга про то, как нужно поверить, что ты избранный, сверхчеловек или особенная снежинка, которой все должны аплодировать за ее сложность. Эта книга просто показывает альтернативный сценарий. Она описывает Человека Нормального и то, что станет с нашим обществом, если эти люди не перестанут прятаться по домам чита взапой свои книжки.

Массовый человек не обязательно необразованный или плохой человек. Он может быть очень успешным, умным, добрым, обеспеченным, хорошо интегрированным и высоко-функциональным.

Его главные отличия в другом:

• ему почти ничего не интересно

• у него отсутствует культурная и интеллектуальная жизнь

• у него нет требований к себе

• не чувствует внутренней обязанности расти вглубь

• принимает себя как меру вещей

• не мучается вопросами и ждет готовых ответов.

• цель его жизни - комфорт, стабильность, безопасность.

И во имя этой цели он истребит любого, кто смеет напомнить ему, что жизнь может быть чем-то большим, чем удобство. Кто своим существованием нарушает общий договор о том, что “нормально” это достаточно.

Хор не любит солистов.

Если альтернатива такая, ты точно будешь еще переживать, что ты другой? Ты точно предпочел бы быть инсайдером?? И если нет, что хорошего ты можешь из этого сделать (см. 4 и5 пункт цикла описанного Collin Wilson)?

Что почитать дальше:

• Colin Wilson - The Outsider

• Хосе Ортега-и-Гассет - Восстание масс

• Джон Фаулз - Коллекционер

Если вам интересны книги и философия как способ прийти в себя - буду рада подписке.

Урок об эволюции

В первых двух-трех томах, ранних произведениях, я заметила, что Достоевский пишет с некоторой неуверенностью и сдержанностью. Чувствуется поиск, эксперимент, попытка найти свой голос. Если сравнить эти тексты с его поздними шедеврами, трудно поверить, что это писал один и тот же человек.

Он не был гениален от природы. Он не родился великим. У него не было ясной творческой идентичности. Он стал всем этим постепенно и гораздо позже, только через опыт.

Мы же ожидаем от себя блестящих результатов с первого дня. Когда то, что мы создаем, не «выстреливает», мы страдаем и задумываемся о том, чтобы сдаться. Иногда сдаемся еще до того, как даем себе шанс. Достоевский научил меня позволять себе найти свой голос со временем и не требовать от себя слишком многого, ни слишком рано, ни вообще.

Урок о несовершенстве

Достоевский зарабатывал на жизнь своим творчеством. У него не было других источников дохода. Это означало постоянное напряжение - контракты с издателями, дедлайны, срочность. Его романы публиковались по главам в журналах. Когда первые главы уже выходили в печать, он еще в спешке писал следующие. Не было времени бесконечно редактировать, полировать и доводить до идеала.

В его рукописях неровная пунктуация, резкие конструкции, повторы. Он мог менять направление сюжета по ходу. Временные линии не всегда совпадали. Были сюжетные линии, которые вводились, но не получали полного развития.

Его тексты не были идеальными или стерильными. Они были живыми, и именно это делало их по-настоящему подлинными. Мы же, напротив, стремимся к совершенству. Переписываем, уточняем, переосмысляем до изнеможения. Достоевский научил меня нажимать «опубликовать» раньше, чем я чувствую себя готовой, и доверять тому, что настоящее откликается сильнее, чем безупречное.

Урок о кризисе как возможности

На пике раннего успеха Достоевский был арестован и приговорен к смертной казни. Были проведены все последние ритуалы: последний обед, причастие, мешок на голову, построение перед расстрельной командой… и за несколько мгновений до казни приговор заменили на каторгу и ссылку.

Это был глубоко трансформационный опыт. В письме брату Михаилу он писал:

«Брат! Я не уныл и не пал духом. Жизнь есть жизнь везде - жизнь в нас самих, а не во внешнем. Со мною будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы несчастиях ни быть, не унывать и не падать - вот в чем жизнь, вот ее задача. Я это понял. Эта мысль вошла в мою плоть и кровь.

Жизнь - дар, жизнь - счастье, каждую минуту можно было бы сделать веком счастья. Если бы только молодость знала! (...) Теперь, когда жизнь моя меняется, я перерождаюсь в новую форму. Брат! клянусь тебе, что не потеряю надежды и сохраню дух и сердце в чистоте. Я перерожусь к лучшему. В этом вся моя надежда, всё моё утешение».

В его творчестве видно «до» и «после». «Настоящий» Достоевский начинается только после возвращения в Петербург - спустя 10 лет после инсценированной казни. Возможно, он стал тем, кем мы его знаем, именно благодаря этому опыту.

Мы с трудом принимаем трудности. Мы воспринимаем кризис как сбой, как отклонение от пути. Достоевский научил меня видеть в кризисе то, что часто и ставит нас на наш путь.

Урок о смелости

Достоевский не стремился к «чистым» и последовательным персонажам. Его герои противоречивы, нестабильны, раздираемы внутренними конфликтами. Они любят и ненавидят, верят и сомневаются, стремятся и разрушают себя, и часто одновременно. Он не стремился сгладить эти противоречия.

Сегодня критики считают, что его персонажи были намеренно такими. Это отражает реальную сложность человека, говорят они. Но современники так не считали - Достоевского резко критиковали, считая героев психологически непоследовательными, преувеличенными и лишенными реалистичности. Тем не менее Достоевский не пытался соответствовать нормам своего времени.

Мы же склонны сглаживать себя и подгонять свое самовыражение под ожидания времени, потому что боимся критики и хотим принятия. Достоевский научил меня смелости стремиться к правде, а не к соответствию.

Урок о сложности

Достоевский не упрощал свои идеи, чтобы сделать их более удобными для восприятия. Его чтение требует усилия. Его тексты плотные, интеллектуально насыщенные и философски многослойные. Более того, со временем они становятся только сложнее.

Он не только создавал литературные шедевры, но и участвовал в ключевых дебатах XIX века - вера и атеизм, свобода воли и детерминизм, мораль и свобода. Похоже, он не стремился к широкой, массовой аудитории и не пытался быть «легко доступным».

Мы же часто делаем противоположное. Упрощаем идеи, чтобы они были понятны быстро, легко и как можно большему числу людей. Это лишает их глубины и делает их неотличимыми от чужих. Все начинают звучать одинаково.

Достоевский научил меня не бояться писать для более узкой аудитории, мыслить смелее, оставаться в сложности и доверять способности читателя работать с не самыми «удобочитаемыми» текстами.

И последнее…

Я также поняла, что Достоевский не мой любимый русский писатель. И это нормально.

Мне не обязательно безоговорочно восхищаться кем-то, чтобы у него учиться. И, пожалуй, последний урок в этом: чтобы оказывать влияние, не обязательно быть любимым. Иногда самые важные уроки приходят не от тех, кого мы любим больше всего, а от тех, кто заставляет нас думать.

Мой опыт проведения читательских групп, целью которых является личностный рост через книги, показал, что чтению на смысловом уровне нужно учиться отдельно даже начитанным и глубоким людям. Нас просто не учили читать иначе, но этот навык можно развить, если понять и освоить сам алгоритм.

Буквальный слой - черным по белому

Профессор литературы Томас Фостер в своей книге “Искусство чтения. Как понимать книги” писал:

“Когда неопытный читатель берется за художественный текст, он прежде всего обращает внимание на сюжет и героев: кто эти люди, что они делают, что происходит с ними хорошего или плохого? Такой читатель воспринимает книгу на эмоциональном уровне. Произведение вызывает в нем радость или гнев, смех или слезы, страх или восторг. Иными словами, процесс чтения для него - это опыт переживания, опыт непосредственного, почти инстинктивного отклика.”

Это буквальный уровень чтения, на уровне фактов, сюжета, событий, персонажей, их действий и отношений.

Оставаясь на этом уровне, мы действительно вступаем в эмоциональный контакт с книгой, но почти не включаем мышление. На этом уровне не задействованы ключевые когнитивные процессы: не ищем скрытые смыслы не связываем происходящее с более широким контекстом (культурным, философским, личным) и главное, не входим в личностный контакт с книгой. Это пассивный уровень потребления книги.

Как читать активно - переход на символический слой

Кроме буквального, у книги есть скрытый слой - система символов, знаков, смыслов, ключевых идей. Чтобы читать глубже, важно начать воспринимать текст не просто как историю, а как носитель знания, зашифрованного в образах и событиях: знания о мире и о себе. Сюжет это лишь форма, через которое передается знание, именно знание является сутью. Не ЧТО написано, и даже не КАК, а что оно ЗНАЧИТ.

“Опытный читатель”, расшифровывает текст как систему смыслов через выявление и анализ метафор, символов, ключевых идей. Для этого важно уметь отстраниться от сюжета и перейти от эмоции к мышлению. На этом уровне начинается ключевой поворот: от текста - к читателю. Философ Поль Рикер пишет что интерпретируя текст, человек интерпретирует себя. То, на что человек обращает внимание, то что трогает именно его, его интерпретации, больше говорят о самом человеке, чем о тексте.

Работай с книгой как философ

Существует много способов глубокого взаимодействия с книгой - от аналитического разбора до интуитивного, созерцательного чтения. Но один из наиболее структурных и в то же время глубоких подходов предлагает философ Поль Рикер - через феноменологическую герменевтику.

Феноменологическая герменевтика:

1. Определить очевидное (факт)

2. Найти символы (образы, метафоры)

3. Интерпретировать символы (что могут означать)

4. Интерпретировать себя (что это говорит обо мне)

Определить очевидное

Стараемся понять сюжет, кто, куда, с кем, для чего - на буквальном, очевидном уровне. Фиксируем факты без интерпретаций, не добавляя собственных смыслов и оценок. Это создает прочную основу для дальнейшего анализа: сначала увидеть, что есть, и только потом, что это может значить.

Найти символы

Пытаемся оторваться от буквального и увидеть больше, чем сюжет - определить ключевые символы, метафоры, аллегории, повторяющиеся мотивы. Во время прочтения держим в голове вопрос: какая главная идея книги? Отбросив детали ищем ядро. Любая хорошая книга отвечает на один центральный вопрос или доносит одну центральную идею - определить ее, значит понять книгу, считал Мортимер Адлер.

Интерпретировать символы

Что все эти символы могут означать? В чем их смысл? Важно не подменять слова автора своими интерпретациями, а понять, что именно он вкладывает в понятия. Иначе происходит не чтение, а проекция.

Интерпретировать себя

Проекций избежать невозможно: интерпретируя символ, человек неизбежно интерпретирует себя. Но важно не смешивать уровни - преждевременная проекция может исказить понимание текста. Поэтому сначала внимание к самому тексту, и лишь затем, разворот к себе.

На этом уровне интерпретация становится инструментом самопознания. Читатель перестает быть просто наблюдателем и становится субъектом - тем, кто привносит в чтение свою внутреннюю оптику.

Смысл здесь не извлекается как “объективная данность”, а рождается через субъективность читателя. И эта субъективность структурирована:

• через свою историю (археология) - личный опыт, прошлое, внутренние сценарии

• через цели (телеология) - что для меня важно сейчас, куда я иду

• через веру и ценности (эсхатология) - во что я верю, что считаю значимым и истинным

Именно через эти три измерения человек по-настоящему читает книгу.

Если же читатель остается на буквальном уровне, не ищет смыслы и не интерпретирует их, он остается в позиции объекта - и начинает искать ответы вне себя: что имел в виду автор, как “правильно” понимать текст, какие выводы сделали другие. Тем самым он ограничивает собственный опыт встречи с книгой и лишает себя главного - возможности внутренней трансформации.

Ни в один момент я не чувствовала себя готовой, уверенной или не испытывающей страха. Ни в один момент у меня не было хорошего ответа на вопросы «почему именно это, почему именно сейчас».

Если что-то и является постоянным, так это отсутствие ясности, и все же я продолжаю действовать, потому что верю, что действие перевешивает все остальное. Действие - это «прыжок», а не рациональный выбор. По своей сути оно всегда иррационально. Это решение, которое сложно обосновать разумом.

И та же логика применяется здесь, начиная писать тут. На данный момент у меня нет никакой реальной стратегии и никакого ощущения готовности в привычном смысле. Можно ли вообще когда-либо быть по-настоящему готовым к чему-либо? Похоже, что вещи, которые мы делаем, обретают смысл только в ретроспективе, если вообще обретают.

Ортега-и-Гассет писал, что человеческая жизнь в своей основе представляет собой состояние радикальной дезориентации, растерянности, постоянного блуждания без заданной карты. Он утверждал, что наши подлинные действия могут возникнуть только после того, как мы проходим через это состояние дезориентации, оказываясь в пространстве, где ничто не является очевидным, где нет готовых ответов и где мы больше не можем опираться на заимствованные смыслы или навязанные обществом направления.

И если все кажется ясным, если путь уже как будто определен, если ответы приходят слишком быстро и слишком гладко, то это, скорее всего, ложные действия, исходящие из псевдо-Я.

Мы не можем понять, пока не действуем.

Поэтому я выбираю действовать, а понять надеюсь потом.